На втором
курсе к нам перевелась с вечернего девушка, как мне тогда показалось, не то,
чтобы красивая, а необычайная, вызывающая благоговение, умопомрачительная. Кто
бы мог подумать, что она станет и будет долгих двадцать четыре года моей женой,
матерью моей дочери, что она сопьется и умрет жуткой смертью от гриппозной
жажды в казахском городе Шевченко, не дотянув несколько месяцев до вожделенного
ею пятидесятипятилетия, рокового
возраста отечественной пенсионерки.
А жила моя фея в деревне Беляево, чего страшно
стеснялась и долгое время не позволяла провожать дальше автобуса, идущего от
метро «Новые Черемушки» (тогда конечной станции) в какие-то постмосковские дали
и нети.
Постепенно мера доверия ко мне росла, и я стал
доезжать с нею до общежития «негров», студентов Университета Дружбы народов
имени Патриса Лумумбы, а потом мы шли дорогой, которую я называл между нами
военной дорогой из-за поросших бурьяном обочин и прочих буераков (эта дорога
через несколько лет получила название улица Миклухо-Маклая, а в народе ее
называли не иначе, как Большая Людоедская), потом сворачивали на еще более
военную дорогу, будущую улицу Волгина (в наше время так называли Сталина после
переименования Сталинграда в Волгоград). Потом она шла домой, а я шел домой в
раздвигающихся стылых рассветах – в Измайлово, через всю Москву, шесть часов
без привалов, но в светлых мечтах о смутном будущем.
На пятом курсе мы поженились, и я переехал из
родного Измайлова в Беляево, в деревню.
В отличие от городов. Российские деревни подолгу
не живут и имеют обыкновение время от времени выгорать дотла либо
ликвидироваться каким-нибудь другим манером. Это лишний раз доказывает
экстенсивность отечественного сельского хозяйства и, как следствие,
неустойчивость сельской системы расселения. Даже в линейных структурах (вдоль
рек или дорог) заметна сильная неустойчивость цепочек сельских поселений. Конечно,
сказывается также политический фактор – в России этот фактор поважнее
землетрясений, которых не бывает, эрозии, наводнений и других природных
напастей.
Беляево известно с середины 17 века. В 18 веке оно
прославилось благодаря своей владелице Салтычихе, которую упекли в тюрьму
Ивановского монастыря в 1767 году. Сегодня мы понимаем, что она была
садо-мазохисткой, но в советской школе нас учили, что она – типичный
представитель эксплуататорского класса помещиков: типичных в тюрьму не сажают,
типичные вообще незаметны и историю не делают.
Через десять лет усадьбу купил Иван Тютчев, отец
поэта, который бывал здесь, чтобы написать «Люблю грозу в начале мая», «Я
пришел к тебе с приветом» или еще что-нибудь не вошедшее в школьные
хрестоматии.
Деревня Беляево стояла в окружении других сел и
деревень, мало отличавшихся друг от друга, разве, что людностью. Самым большим
селом было Семеновское, там, где теперь Черемушкинский рынок. Долго сохранялось
и село Воронцово, кипящее садами и палисадами, украшенное барской усадьбой. В
Конькове до сих пор, кажется, стоит полуразрушенная церковь, Брехово и
Богородское исчезли первыми, безо всякой урбанизации, Деревлево лежало у
истоков Котловки, на самом юру была чья-то усадьба «Узкое», превращенная в
академический санаторий. Усадебная церковь служила книгогноилищем
(«спецхраном») библиотеки ИНИОНа, а еще дальше – Теплый Стан, наивысшая точка
Москвы. Возвышенность места и открытость ландшафта сделали всю Теплостанскую
возвышенность местом ветренным.
Моя жизнь в деревне была вполне деревенской. Я
попал в семью верующих, неистово верующих и, одновременно, люто ненавидящих всю
советскую власть. Меня, нехристя и атеиста, не то, чтобы невзлюбили, а веры и
доверия мне не было. Пока все хорошо, ханжеские похвалы, чуть что не так –
лучше б я не родился. В мои обязанности входило набирать воды в колодце
неподалеку от дома, ходить за продуктами в сельмаг, работавший нерегулярно,
закупать в городе разные крупы, самая дешевая из которых, ячка, стоила всего 14
копеек за кило, для двух откармливаемых поросят, разгребать в снегу дорожку и
другие низкоквалифицированные работы.
Зимой этих поросят зарезали и на зарезанные деньги
старшей моей своячиннеце справили кооперативную квартиру здесь же, в
Богородском, в пятиэтажке. Мясом и салом тесть и я торговали на Черемушкинском
и Даниловском рынках.
Был у нас также свой сад и огород, естественно. Теща
оббирала малину и торговала ею, я вообще не помню, ел ли что с этого
сада-огорода. Летом мы ходили в Бреховский лес (теперь это зона отдыха) и
Битцевский лес (теперь – лесопарк) за грибами (белые и лисички) и орехами.
Тесть часто затаскивал в наш дом прораба, поил его
спиртом до изумления и выпытывал тайные планы строителей. Прораб спьяну
сватался за младшую мою свояченницу, которой уже тогда было сильно за
пятьдесят, несмотря на девичество.
В одну из ближайших зим нас стали расселять. Мы свой
дом продали на вывоз университетскому профессору биогеографии Воронову (тогда
на Геофаке была мода на профессуру с птичьими фамилиями: Воронов, Орлов. Синицын,
Воробьев и другие). Соседи же наши… каждую ночь загоралась два-три дома. Уходя,
люди беспощадно сжигали свои дома, чтобы ничего не досталось строителям,
городским и прочей советской власти.
Огонь пощадил только старый коровник,
продержавшийся вплоть до открытия метро «Беляево» в 1974 году, и сад,
тянувшийся по Котловскому оврагу километра на полтора, Этот и все прочие
колхозные сады быстро одичали и перестали плодоносить вовсе.
На моих глазах скудела не только земля, ушедшая
под городскую застройку и планировку. Земли вдоль Калужского шоссе сначала
давали хорошие урожаи гороха, кукурузы, пшеницы, потом перешли на зерно-бобовые
смеси, потом – на сеянные травы. Потом пашня стала пастбищем, потом исчезли и
коровы. Тоже и в лесах. В первые годы мы ходили в лес за грибами, потом стали
ездить сразу за Окружную, в Коммунарку, потом – в Вороново, за 50 километров,
потом – за сто, потом перестали ездить.
Первоначально, с середины 60-х, Беляево и
окрестности застраивались пятиэтажками, начиная с 1970-го года –
девятиэтажками, в 80-е пошли многоэтажные высотки и начала развиваться
социалка: построили универсам, торговый центр с рестораном «Вильнюс», кинотеатр
«Витязь», появились промзона (завод твердых сплавов и другие предприятия) и
научная зона: институт русского языка имени Пушкина, институт какой-то
биологии, пивзалы, вдоль по Миклухо-Маклаю отгрохали несколько крупных
магазинов, один из которых – сетевой «Седьмое небо».
Я жил в Беляево, уже не деревне, а городском
районе, в разных местах. Район благоустроенный и связь с центром неплохая, и,
как-никак, тридцать лет жизни здесь, а – не лежит душа и не вспоминается оно
мне по ночам. Слишком много там было тяжелого и трагического, до боли на душе. Пусть
уж лучше дух Салтычихи веет над этим местом, не мое оно.
Смертного, еще в Ершалаим
Он не вошел, но чаша
Уже стоит, и налито вино
Густою кровью урожая
Садов Отца. Усердия полны,
Кресты сбивают плотники. Дорога
На Масличную гору, как всегда,
Ко дню торжеств превращена в тернистый,
Тяжелый путь хождения по мукам.
Все как и ранее, опять толпа отпустит
Тяжелого убийцу, но приткнет
К позорной смерти безобидного бродягу.
Еще легка рука, хлеба переломляя,
Она еще кормилица, петух
Еще не прокричал в ночи ни разу,
И человеку Симон ухо не отсек.
Еще смоковница покамест не засохла,
И камень затворяет вход в пещеру.
Не нам остановить событий и явлений
Неумолимый круг – предательство и муки
Терпеть не нам, а все Ему, Ему.
Так каждый год Его терзаем душу:
Он говорил «Я есть», мы говорим «Он был»...