Ta ra-tira,
Ta ra-tira
Ta ra ta ra-tira ta ra tap
Ta ra-tira,
Ta ra-tira
Ta ra-tira tap
Ta ra ta ra-tira ta ra tap
Oh, gi-iii-rl!
Щемяще
сладко запели давно ушедшие из ее молодости и жизни битлы. От неожиданности
этого возвращения она как-то оборвалась вся внутри и жгучая как детский стыд
слеза потекла по щеке к уголку рта. Она слизнула ее: «Хорошо, что макияж не
сделала, а то б сейчас».
Потанцуем?
Она
покорно встала и положила ему руки на плечи, как когда-то танцевали в ее
школьном и студенческом возрасте, имитируя танцем еще недоступноую зрелость
любви. Они немного плавно и почти в такт музыке топтались между столом и
диваном: «Это все коньяк» -- думалось ей, впрочем, довольно беспечно. Он
наклонился и поцеловал ее в шею, где-то за ухом, потом еще. Она сразу
вспыхнула, и лицо ее, и шея залились некрасивой и неровной краской. Она это
поняла и почувствовала, но поделать с этим нечего и от сознания бессилия
залилась краской еще пуще, теперь – от стыда и досады.
Уже
девятнадцать лет она ни с кем не спала и никого не имела. Когда они с Аликом
разводились и даже раньше того, пожалуй года за три до того, ну, да, конечно,
не менее, чем за три года до того, она спала напропалую со всеми подряд, боясь
потерять его и еще более того – самую себя. Потому что она была женой писателя
и даже работу имела, потому что была женой писателя, и все на ее работе были
женами писателей, и все ее подруги тоже были женами писателей, а, если она
потеряет Алика, то – кто она тогда будет? И она искала себя под чужими телами.
За
Алика, тогда только еще начинавшего кухонного бунтаря, она вышла на последнем
курсе филфака. Они семь лет безукоризненно и
сосредоточенно любились. От этого непрерывного периода у нее остался
подпольный дым «Мастера и Маргариты» и двое детей, теперь уже взрослых и
покинувших ее.
Ну,
любились и любились, а потом стали ненавидеться. Это началось после того, как
его лучший друг по кухонным заполночьям, став редактором чего-то, вернул его
рассказ: «Теперь так все пишут» – и она поняла, что быть Маргаритой «всех» – унизительно.
Его
рука поползла по спине вниз. «Ничего, туда можно» – подумала она. Курение не
только сохраняло фигуру, но и избавляло от забот о целлюлите. «Балковник» – вспомнилось ей словечко из
лексикона воспитательницы детского садика, куда она ходила. Так было сказано
про внука самого знаменитого в их литфондовском детсаду дедушки, автора детских
стишков и писем в ЦК на других писателей. Этот внук любил проверять содержимое
трусиков мальчиков и девочек, рассказывая разные подробности различий. Потом он
стал очень известным киноактером и даже режиссером, успешно продолжая начатые в
детстве инспекции, вплоть до Оскара.
Ей
захотелось произнести это слово вслух, но она поняла, что он не поймет,
придется долго объяснять, а мелодия может кончиться без нее.
Она
и сама не знала, зачем ей все это надо и зачем она согласилась прийти к нему, и
что ей делать, если он будет продолжать
и углубляться.
После
развода ее охватило бешенство измен – она продолжала изменять Алику, хотя они
уже и не были мужем и женой. Она следила за всеми его романами: он тогда много
писал и часто менял муз, быстро опускаясь до бесплатных провинциалок и
заказного материала.
А
потом она устала от этого, настало безразличие, и она потеряла вкус к этому и
не имела никого уже девятнадцать лет – и не надо. Надо было ставить на ноги
сыновей и что-то делать самой, а не только шевелиться в постели.
Он
стал искать ее рот и совсем придвинулся к ней. До нее донеслась слабая
сладковатая вонь подопревшей старости. «Так вот в чем мужская старость» – подумалось ей: «запах пота у них сменяется
запахом мочи». И она уклонилась от целования. Она вообще никогда, кажется, не
целовалась, потому что всегда курила.
Тогда
он полез на поиски груди. Это забеспокоило ее: искать было почти нечего, а что
осталось, что когда-то так мяли и тискали, давно домяли и дотискали и
превратили в немощное мочало – и она опять вспыхнула, теперь уже точно от стыда
и досады. И эта вспышка совсем обессилила ее, и она никак не сопротивлялась
тому, что они легли. «Пускай сам раздевает, я не могу» – решила она и вытянула
руки вдоль тела.
Он
несколько раз ткнулся ей в просак. «У него что, только сиповки в жизни были?» –
с горечью подумалось ей и вспомнилось, с какой завистью все эти сиповки
смотрели на ее вздернутого и заносчивого королька. Да, раньше это было
предметом гордости, а теперь вот мешало и оказалось неуместным – и она сама
рукой направила куда надо.
Он
засопел, и через пару минут все кончилось, слава Богу. Он отвалился и затих,
как насосавшийся клоп. Она ничего не почувствовала, кроме тяжести тела на себе.
Она встала и прошла в ванную. Душ был какой-то экономической модели и давал
слабую поносную струю. Ее вырвало, но
несильно, с горстку, просто от отвращения.
Внутри
что-то остро заболело, как будто там кто-то потушил сигарету об ее эластик.
Она
вернулась, вновь поставила музыку, прерванную и испорченную, закурила: «Вот она
и прошла, последняя любовь».
Ta ra-tira,
Ta ra-tira
Ta ra-tira tap
Ta ra ta ra-tira ta ra tap