Среда, рабочее
время, первый сеанс, Донские бани, мужское отделение, предпоследняя кабина на
четверых. Слева – никого, справа – дед, глухой как пень и сосредоточенный на
своем переживании всего этого. В кабине на столе, на мятой газете – черняшка,
уже рваная на части, разделанный скупой мужской рукой вяленый лещ, чешуя,
шелуха, пузырь, несколько бутылочного цвета соленых огурцов с
Даниловского, четыре бигмага в
приторной упаковке, граненый аршин, чуть початая импортная водка кашинского
подпольного разлива, пара банных листьев. На левой скамье – бочкаревы, штук
несколько, почти ящик. На правой сидят в ветхих простынях Святой и Террорист.
СВЯТОЙ:
Ну, теперь можно и вмазать. Хорош парок!
ТЕРРОРИСТ:
Твое!
СВЯТОЙ:
Поехали.
ТЕРРОРИСТ: Блин, из чего это гонят?
СВЯТОЙ:
Чего ты хочешь за такие бабки? Зато огурчики! Блин, умеет Каратель выбирать их. Специалист.
ТЕРРОРИСТ:
Аск. Вчера, слышал: опять дом взорвали. Я только не врубился, один или два. И
где.
СВЯТОЙ:
Фигня! Нежилой. Какая-то фирма. Очередная разборка, наверно. Тем более – ночью.
ТЕРРОРИСТ:
Может, сами и взорвали? Хапнули хорошо – и концы в воду. Сколько уже раз так
было!
СВЯТОЙ:
Надоело.
ТЕРРОРИСТ:
Что – надоело?
СВЯТОЙ: все –
надоело. На фирме – только об этом, домой придешь, ящик врубишь: опять чего-то
взорвали, в баре – либо «Спартак»
мочат, кому не лень, либо опять про то же. Я в баню пришел, чтоб оттянуться,
здоровье поправить, здоровье ни к черту, блин, уже не помню, когда последний
раз на кого стоял, и тут опять.
ТЕРРОРИСТ:
а о чем еще говорить-то? О твоем нестоячем, что ли? Или, что молча, как, блин,
отморозки алкогольные будем отдыхать? Ну, давай о другом. О чем? О другом доме?
Или о евреях?
СВЯТОЙ:
Ты что последний раз читал?
ТЕРРОРИСТ:
не помню, чернуху какую-то. Да сейчас и читать нечего. И писать не о чем. В
кино – блин, кроме мордобоя и разрухи ни хрена, или порнуха сплошная.
СВЯТОЙ:
я в интернете на один сайт забрел. Блин, есть же еще люди, что-то обсуждают, не
взрывы.
ТЕРРОРИСТ:
а о чем?
В кабину входят
Герой и Каратель, распаренные. Ставят веники в угол листвой вверх. Накрываются
простынями. Каратель вскрывает бочкарева другим бочкаревым и, не отрываясь,
выдувает всю бутылку разом. Герой, толстый и неуклюжий, долго мается над своей,
все-таки вскрывает ее и с оттягом начинает сосать пивко, присаживаясь с краю.
КАРАТЕЛЬ: Так о чем? О чем спич?
ТЕРРОРИСТ:
Он в интернете что-то интересное надыбал.
СВЯТОЙ:
Полемика. О жертвоприношении.
ГЕРОЙ:
О Тарковском?
СВЯТОЙ:
Нет, по понятию.
КАРАТЕЛЬ:
В тему. Вчера, слышали?
СВЯТОЙ:
Да, заткнись ты, достало. Жертвоприношение – это что?
ГЕРОЙ:
Никогда не думал об этом. Это когда отдаешь что-нибудь важное или нужное во имя
высокого и бесполезного.
ТЕРРОРИСТ: Что, например?
ГЕРОЙ:
Ну, например, жертвую тебе свой огурец во имя нашей дружбы.
КАРАТЕЛЬ:
Ну, ты у нас – настоящий герой! Тебе ж огурцы все равно нельзя. Все вы, герои,
одинаковы: вы, если и жертвуете чем, так чем угодно, но только не собой.
Геракл, с которого все геройство и пошло, скольких ухлопал – во имя богов и
оплаты долгов Эврисфею. Вся ваша геройская психология – лишь мочить по авгиевым
сортирам жертвы.
ГЕРОЙ:
Так мы ж жертвоприношение и обсуждаем.
ТЕРРОРИСТ:
А ты никогда не думал, что жертвоприношение – это самого себя приношение, как в
«Ностальгии» или «Жертвоприношении» у Тарковского?
ГЕРОЙ:
Самопожертвование – просто разновидность жертвоприношения, частный случай,
довольно редкий. Не туда налегаете. Всемирный закон рыночной экономики знаете?
– Делиться надо, конкретно – коррумпировать. Вот мы и отстегиваем – кто Богу,
кто нищим их пайку, их долю. У людей даже норма жертвоприношения есть: нищему –
копеечку, скажем, или десятку, Богу – десятину, всем остальным – между этими
двумя крайностями: ментам, властям, блядям. А когда не в меру жертва – это называется
рекорд или подвиг, это уже – героический поступок. И совершенно неважно, собой
жертвовать или от себя, просто собой – это последняя жертва, больше уже не
будет, так лучше и для Бога и для нищего – жертва от себя, чем собой.
СВЯТОЙ:
Что-то мне кажется, жертва от себя какая-то несовершенная, незаконченная,
что-то вроде черновика жертвы, а, с другой стороны, жертва собой – чистое самоубийство. Наверно, только Бог совершает
совершенное жертвоприношение, потому что Он одновременно и собой жертвует и от
себя.
ТЕРРОРИСТ:
Я париться пошел, ты как святой рассуждаешь.
СВЯТОЙ:
Кто угодно, только не я. Пошли, я тебя в парилке так обработаю – душа вон.
ГЕРОЙ:
а мы пока расслабимся за ваше здоровье.
КАРАТЕЛЬ:
вот за что я люблю всех святых – за скромность. Последняя благодетель, потому
что дальше скромности уже начинаются пороки и недостатки. Я бы всех этих героев
и террористов – на ровном месте.
ГЕРОЙ:
за что?
КАРАТЕЛЬ:
во-первых, они почти неразличимы для меня. Пойдем покурим.
ГЕРОЙ:
сейчас, закусить хоть дай. Может еще по одной накатим?
КАРАТЕЛЬ:
не вовремя выпитая вторая безвозвратно губит первую. Наливай. А, во-вторых,
террорист – тот же герой, только потенциальный: он ведь не столько угрожает,
что будет действовать, шантажирует. И оба – и герой и террорист не сомневаются
в своей правоте и правоте своих действий. А святые стесняются действовать, в
силу своей уверенности в своей неправедности.
ГЕРОЙ:
мне кажется, тебе дай волю, ты укокошишь не только всех террористов и героев,
но и все их жертвы.
КАРАТЕЛЬ:
понимаешь, если не карать героев и террористов, то они обнаглеют, а что лес
рубят, так только щепки летят. Жертвы существуют для того, чтобы гибнуть – и
совершенно неважно от кого.
ГЕРОЙ:
Хорошо, что ты не у власти.
КАРАТЕЛЬ:
а какая разница, кто у власти? Социальные роли не зависят от исполнителей. Там
и без меня вполне справятся. Власть существует до тех пор, пока есть, кем
править, и для того, чтобы валить и гнуть людей. Ну, мы идем курить?
Завернувшись,
подобно римским патрициям, в простыни как в тоги, друзья выходят в
курилку.Толстяк Герой сильно напоминает Черчилля. Он знает это и потому даже
сигарету курит, как будто это не сигарета, а сигара. Он тычет ею в собеседника
и не брезгует пусть в него клуб дешевого дыма.
ГЕРОЙ:
интересная мысль – мне терорист и святой представляются некоторой невестой
относительно жертвоприношения, а герой и каратель – женихами ситуации. Только
герой и святой – носители Добра, а террорист и каратель – носители зла.
КАРАТЕЛЬ: я бы
сказал: скорее святой и герой стоят перед жертвенником, а террорист и каратель
– силы возмездия.
ГЕРОЙ: может
быть, может быть... дела это не меняет...
КАРАТЕЛЬ: Еще
как меняет! Как ты не понимаешь? Вежь в этой последовательности – вся соль.
Ведь террорист и каратель – мстители, они – вторичны относительно
жертвоприношения. Они уверены, что возмездие – необходимое послесловие, они
балансируют жертвоприношение, а тем самым – уравновешивают всю ситуацию, без
них возникает асиметрия, и мир без них либо погрузится в пучины либо вообще
улетит отсюда к верхним людям.
ГЕРОЙ: все бы
так ничего, кроме одного: а кто зачинщик? Кто сказал, что возмездие –
непременно после жертвоприношения?
КАРАТЕЛЬ: во,
наконец, въехал! Да в том и смех, что мы не знаем, ты вспомни: мужик со своей
бабой принесли жертву и съели запретное яблоко – наступило возмездие, но их сын
опять принес некровавую жертву, за что опять наступило возмездие, тогда он
принес кровавую жертву, обив родного брата, а ему за это – вечная месть. Это –
если то яблоко принять за жертвоприношение. А если за возмездие? Ведь ничего не
меняется, кроме позиций. И каратель – то каратель, то террорист, а святой – то
святой, то герой. И мы играем эту комедию до бесконечности. Пошли назад, а то
там эти без нас все выжрут.
После
холодной курилки на них пахнуло влажное тепло предбанника. Двое других еще не
возвращались. Приятели сбросили простыни и потянулись в парную, оставив картину
утренней мужской пьянки в небрежном и живописном беспорядке. Рабочая среда
разгоралась нетрудовым энтузиазмом.