Развал.

Рыба тухнет с головы, государство – с армии.

Разложение советского государства началось – и с этим мнением сейчас согласно большинство кадровых офицеров – с разложения армии. Как человек сугубо гражданский, бесприсяжный и не прослуживший царю и отечеству, партии и народу, а заодно президенту и закону ни йоты, я тем не менее видел это внутреннее гниение армии ежедневно, потому что, прошу прощения, дул пиво каждый день в различных пивных, преимущественно же в «Зеленом Попугае», он же – «Голубой Дунай», он же – «На Семи Ветрах», он же «У Трех Дорог», он же – «Булонский Лес», что расположен в Петровском парке в тылах стадиона «Динамо» и военно-воздушной академии.

Значительную часть пивососущей публики составляли военнослужащие, офицерский и солдатский состав. Было невыносимо наблюдать, как офицер стоит над душой лениво сосущего свое пойло рядового: «повторять будете? -- Я подожду». В государстве, кичащемся отсутствием буржуазной демократии, видеть такое позорище и унижение офицерства – до рвотного. А отдавал свою капитану и шел прочь: вечер испорчен.

И ведь эта сцена была неисключительной, регулярной, постоянной. Кишащая вояками, как послевоенный диван клопами, Москва являла собой отвратительный гарнизон: рядовой в метро и автобусе мог, развалясь сидеть перед трясущимся в общей давке офицером, а вовсе не вскакивал на погон. По улицам шлялась солдатня, не отдающей встречным офицерам чести по причине полной расслабленности, а также в виду отсутствия этой самой чести.

Я все никак не мог взять в толк, как оно так получается, и потому возникла следующая модель: в московские академии попадали со всей страны лучшие и отборные офицеры. И перед ними, старшими лейтенантами, капитанами и майорами, возникала дилемма: закончить академию и после этого загреметь опять в родной или какой-нибудь иной, но априорно ненавистный гарнизон, на проклятущую точку, откуда он с таким трудом, с такими боями и унижениеми, вырвался, где пьянство и блядство – единственные формы существования, либо зацепиться и осесть в Москве и ее окружении. Для этого мало хорошо закончить академический курс – надо не вляпаться и не вбякаться в какую-нибудь неприятность.

А кто служил в Москве в рядовом составе? – либо дети начальства, не сумевшего отбиться от призыва, но достаточно влиятельного, чтоб разможжить карьеру несчастного капитанишки, либо герои советского спорта. В том же «Булонском Лесу» ошивалась хоккейноая команда ЦСКА, и я мог в упор наблюдать испитое, по-бабьи размытое лицо своего кумира, Александра Мальцева. Спортроты ЦСКА были ночлежкой не только для будущих героев спортивных баталий, но и разного рода блатных, полублатных и приблатненных придурков и отморозков: мне однажды самому хватило социального веса в пристраивании в спортроту ЦСКА одного психолога, ныне доктора наук и промозглого коммуниста на православном меху.

И нарваться на скандал с этими из ряда вон рядовыми – рисковать Москвой. Кому охота?

Но все тоже самое происходило в Питере и Киеве, Свердловске и Самаре, Новосибирске и Хабаровске, даже в каких-нибудь Барановичах, благословенных отборными проститутками и дешевыми ценами.

Моральное разложение армии, офицеры которой клянчат кружки у радовых, а генералы видят во всех своих подчиненных пожизненных или временных рабов, было тем более разительным, что техническая мощь армии росла в эти же годы самым стремительным образом, как знаменитые марши Суворова. Это явное несоответствие морального состояния и технического совершенства стало приводить к печальным и позорным парадоксам: то пассажирский самолет собьют в нейтральных водах, то спортивному самолетику позволят пролететь пол-страны и сесть на Красной площади, то на собаках в Космос... Этот диссонанс породил тотальную безответственность и упование на то, что все пьяны, а техника сама воевать умеет, иначе на хрен мы этим программерам народные деньги плотим?

К началу 70-х это явление стало массовым и, более того, основным в армии. А армия, подобно партии, едина со своим народом, а потому гниениt армии передалось и в гражданку: ведь тут действовала все та же помпа выкачивания лучших сил в Москву и другие культурные, научные и промышленные центры. Ключевые посты всегда держались на провинциалах, которые прогибались под привилегированными детьми и прочими женами, чтобы, заняв соответствующую номенклатурную нишу, подминать своими отпрысками следующую волну провинциалов.