Глагол

- Как по-русски будет verb? – спросил вдруг студент-специалист по каверзным вопросам.

Я призадумался.

Русский язык – и это заметно даже начинающим студентам, первые три недели обучения вообще ни разу не встретившим ни одного глагола, что в английском просто немыслимо, – держится на существительных, которые потому так и называются, что несут на себе некую суть, сущность, истину, идею существования как пребывания в подлиности и значимости, в отдичие от прочих прилагательных или местоимений. В английском же существительные просто названия, имена вещей, nouns, в отличие от русского.

И мне всегда казалось, что так было всегда.

А теперь я задумался.

«Глагол» еще недавно, менее двухсот лет тому назад означал «слово»:

глаголом жги сердца людей

Глаголить – значит говорить словами, и голос человеческий отличается от звериного рыка своей словесностью, глагольностью. Глаголит пророк, гласит закон: глагол – это возвышенная версия слова, полная торжественности и значительности. Глаголить всякую чепуху – невозможно. И в то же время глаголить – говорить невнятно, подобно пифии или библейскому пророку, теряющему от силы своего убеждения остатки грамматического строя и внятицы.

Когда же и как мы утеряли это повелительное для всей остальной речи значение глагола? Ведь не со сменой же и не из-за смены глаголицы на кириллицу?

Я думаю, существительные, как средства помечания, как знаки и символы вещей, все же появились только в человеческой речи. Но уже стадные животные пользовались для совместных действия глагольными сигналами: «будь осторожен!», «стой!», «иди сюда!», «беги отсюда!», «помоги!». Эти сигналы были в повелительной форме и потому праречь не имела субъектно-предикатной конструкции, характерной для членораздельной человеческой речи.

Так как эти предглагольные команды использовались безотносительно ситуации, то есть действовали в любой ситуации и при любых обстоятельствах (эта универсальность команд важна и спасительна, команды легко усвоить и реагировать на них автоматически), то были предельно понятны – они имели не более одной версии и интерпретациии понимания. Они все были однозначны.

В отличие от существительных и вещей, подменяемых и замещаемых этими существительными.

Пока мир был груб и монотонен в человеческом сознании, соответствие существительных, имен, окружающим вещам было сносным и переносимым, но по мере усложнения внутреннего мира, называемого нами чаще всего сознанием, нелепость называния одним и тем же совершенно разных вещей становилась все очевиднее. Перед человеком встал выбор: либо дробить каждое существительное на множество других, например, называть деревья по видам, а не просто деревьями, людей – по именам, еду – по названиям, либо описывать их характерные особенности и признаки с помощью прилагательных. Человек пошел и тем и другим путем, как он потом привыкнет делать всю оставшуюся ему историю.

А глаголы еще долго оставались в императивной форме, пока не возникла рефлексия действия, пока не появилась надобность в этой рефлексии для воспроизведения действия: в танце, наскальной живописи и слове. Образование, необходимость трансляции и закрепления опыта, породило грамматику настоящего времени, а, заодно, и глагольного двойника прилагательного – наречия, выражавшегося в живописи увеличением масштаба символа действия, а в устной речи – усилением голоса: «быстро бежит» изображалось более громким голосом, а «медленно бежит» -- более тихим.

Всякое воспроизводство стремится к расширению: процедуры и операциии действий становились все тоньше и разнообразней, глаголов, стало быть, становилось все больше, а содержание и интенсивность действий все более обогащались существительными, прилагательными, наречиями и другими аксессуарами.

Но связь между глаголом как носителем понимания и глаголом как носителем действия продолжала существовать и оборвалась не слишком давно.

Это произошло, когда понадобилось действовать, не понимая, вопреки собственному пониманию или понимая вразрез с производимым действием.

И как всякий процесс, этот процесс занял исторически значимый промежуток времени, а потому мы можем наметить лишь некоторые вехи этого пути.

Впервые человек разминулся в своем действии с собственным пониманием, когда стал рабом и вынужден был действовать вопреки собственной воли. Человек, сделавший другого или сам ставший для другого вещью и средством, нарушил нравственный императив Канта задолго до появления Канта и его нравственного императива.

Выход европейской цивилизации из рабства, начавшийся в Темные времена, когда забитому рабством европейскому сознанию была сделана трансплантация готтами и другими свободными и освободившимися народами Великого Переселения. Повидимому, интеллектуальные гении того времени, такие, как Августин Блаженный, были лишь редчайшим исключением в этом безгласном мире. Растянувшаяся более чем на тысячу лет (рывок в сравнении с долгими тысячелетиями рабства) борьба за освобождение европейцев грамматически выражалась в возрастании роста значения глаголов: чем больше свобод (гражданских, духовных, экономических), тем больше степеней свободы действия, тем выше глаголизация. Лютер произвел не только религиозную революцию – он толкнул европейцев на путь самостоятельного, индивидуального действия на пути спасения. Так называемые буржуазные революции породили в духовной и грамматической сферах проектирование как взятие людьми ответственности за собственное будущее.

На Руси же повальное рабство началось со знаменитого «вот тебе, бабушка, и Юрьев день», когда Европа встала на решительный путь освобождения. Лелеемая целый год мечта о свободе, волеизъявлении и перемене судьбы рухнула, и жизнь с тех пор обрела устойчиво серую унылость безволия и бездействия, а глаголы начали девальвировать. Легко обвинять русский народ в лени и воровстве – честнее найти тому исторические причины и корни.

Нагнетание рабства продолжалось еще века усилиями разных Романовых: расколом церкви при Алексее Михайловиче, каторжанским рабством крутого Петра Алексеевича, свободолюбивой (в будуаре и по гвардейским казармам) Екатериной... опомнились лишь к середине 19-го века. В этот краткий, всего несколько десятилетий, период освобождения и глаголизации сформировалась русская словесность, русский театр, русская культура, чтобы... рухнуть и пасть перед лицом социальной катастрофы: революции и последоваапвшего за ней большевизма. Весь период соцреализма можно назвать временем застывшей эрекции, нагромождением эпитетов над пустотой несуществующих существительных при запрете любого глагола и действия. Этот период породил также совершенно новую форму будущего безглагольного будущего – чистая, а потому тотальная, онтология: ни как дойти до нее, ни как быть в ней. Понятно, что проектирование в такой ситуации было запрещено (в конце 30-х годов специальным указом).

Сейчас мы стоим, может быть, на пороге подлиннного, не временного, а навсегда освобождения, а, следовательно, на возрождение части речи, которая называется:

- Глагол.