Сразу оговорюсь
– мне просто в силу происхождения трудно быть антисемитом и потому эти
размышления – не в оправдание антисемитизма, но и не с позиций
антиантисемитизма: если в кране нет воды, значит ее необязательно выпили эти
самые, может, даже и не они, мало ли тут выпивающих у нас досуха, донельзя и до
дна?
И еще одна оговорка: я вовсе не собираюсь быть истиной в последней
инстанции, и здесь не будет утверждений – только предположения.
Вот, например, немцы эпохи вечного Рейха.
Не то им было обидно, что евреи свой жаргон построили на немецком языке,
который они коверкали как могли и хотели. Это б – полбеды. Но ведь идиш – он же
ивритской клинописью пишется, это же задом наперед и снизу вверх не только
калиграфически, но и исторически. Евреи, в глазах немцев, своим идишем
опрокинули свой жаргон глубоко в историю и таким образом сделали его
недоступным для неевреев, для немцев. Представьте себе эту картину: вашим
языком пользуются, но как им пользуются, вы понять не в состоянии. И,
естественно, возникает подозрение: а зачем они зашифровывают – не свой, но наш
язык? Что они там затевают в своих синагогах? И эта подозрительность, эта
опаска за язык, паразитирующий на немецком языке, и за этих людей,
паразитирующих на немецкой земле, стала основанием антисемитизма, основанием,
укрепляемым самими евреями, а вовсе не немцами: на жаргоне говорят не только
немецкие евреи, но и евреи подозрительной Польши и враждебной России. Не они
ли, евреи, стали причиной непонятного и неприятного поражения в Первой Мировой?
Не они ли могут стать причиной возможного поражения и в наступающей Второй? –
эти опасения, подкрепленные знанием того, что они, евреи, сумели захватить
власть и навести жуть и страх в громадной России, и породили государственную
политику антисемитизма в фашисткой Германии, гетто, концлагеря и, в качестве
апофеоза, Холокост.
В России антисемитизм имел и имеет еще более глубокие корни и причины.
Во-первых, евреи так тщательно мимикрировали и ассимилировались в русской
культуре (гораздо тщательнее, чем, например, в русском этносе), что стали не
просто носителями русской культуры – они стали основными ее творцами: и в
музыке, и в театре, и в живописи, и в танце, и в литературе, и в кино, и в
поэзии перечислять, и в науке и даже в языкознании (надо ли имена?). Они стали важнейшей этнической группой всей
творческой и технической интеллигенции, того социо-культурного слоя, без
которого этнос не может претендовать на народность и национальность.
Они не просто стали, например, носителями русского языка, но и основными
переносчиками, трансляторами (преподавателями и учителями) этого языка. Тут,
конечно, можно потребовать и статистику (законное требование), но и без всякой
статистики: среди преподавателей русского языка в американском институте
военных переводчиков подавляющее большинство – евреи. И все это кажется всем
вполне обычным и естественным.
Можно даже сказать: евреи – носители и трансляторы более правильного
русского языка, чем сами русские. Этим можно восхищаться, но можно и негодовать
по этому поводу. И среди русских преобладает это негодование, а вовсе не
восхищение народом, говорящим по-русски более правильно, чем сами русские.
Вот небольшое пояснение этой мысли.
Прямой порядок слов в предложении является самой распространенной формой
построения фраз в русском языке. Одной из целей нарушения этого порядка, а
также перестановки слов в предложении (например, размещение определения за
определяемым существительным) является
усиление значения того или иного слова либо придание существительным более
общего, более абстрактного и неопределенного значения (просто в силу отсутствия
определенного и неопределенного артиклей).
Так вот, подобного рода нарушения – норма для русской поэзии. На ум сразу
приходят лермонтовские «ночевала тучка золотая». «на севере диком», «когда росой обрызганный душистой» (взятое
наугад первое попавшееся стихотворение Лермонтова Ангел» -- всего 16 строк, но
14 «неправильностей» в порядке слов!),
пушкинские «мой дядя самых честных правил», «души прекрасные порывы», «у
лукоморья дуб зеленый», некрасовское «сейте – спасибо вам скажет сердечное»,
есенинские «отговорила роща золотая», «к вашей своре собачьей пора остыть», «в
саду горит костер рябины красной», клюевское «жизнь – океан многозвонный»,
ахматовское «низко, низко небо пустое, и голос молящего тих: «ранят тело Твое
пресвятое, мечут жребий о ризах Твоих»», уже не помню чьи «не слышно шуму
городского» -- это все не для рифмы, не столько для рифмы или благозвучия,
сколько для придания мимолетному конкретному ощущению аромата вечности и абстрактной
неопределенности. И делается это русскими поэтами бессознательно, просто по
принадлежности к русскому языку и русской словесности со всеми своими
поэтическими потрохами. Русским, в отличие от англоговорящих, глаголы гораздо
менее важны, чем существительные, а, в отличие от немцев, сами существительные
гораздо менее важны, чем описания этих существительных (прилагательные) – вот
почему так легки для запоминания русские рифмы: там слишком часты удвоенные
гласные окончаний прилагательных. Еврейские русские поэты пишут заметно
«правильней». Я взял своих самых любимых:
«Колокольчик не пьет костоломных росинок. На березах несмытый лиловый
отек.»
(Б. Пастернак)
«В черном бархате всемирной пустоты все поют блаженных жен крутые плечи, и
ночного солнца не заметишь ты.»
(О. Мандельштам)
«Песчаные холмы, поросшие сосной, здесь сыро осенью и пасмурно весной.»
(И. Бродский)
Русские еврейские поэты достигают необходимых эффектов значительности
момента иными средствами: они прибегают к парадоксам и спекулятивным
(=мыслительным) расширениям объема понятий. И эта «правильность» убивает
«неправильность» русского выражения значительности, прежде всего, в глазах
самих русских.
Для чистоты теоретического построения здесь необходимы тщательные расчеты
повторяемости этого приема у жвух групп поэтов, но мне делать это просто
противно, поэтому лучше остаться на уровне гипотезы и предположения, легко
опровергаемого противоположными примерами.
К сожалению для самих евреев, они талантливы. Не только русские евреи, но и
немецкие, и любые другие. Тут достаточно вспомнить: в поэзии – Гейне, в музыке
– Мендельсона, в философии – Когена, в науке – Эйнштейна и Фрейда, в литературе
– Фейхтвангера, братьев Манн и Цвейга, в бизнесе – Оппенгеймеров и Ротшильдов.
И ведь все это – не по-еврейски, а именно по-немецки, в немецкой традиции!
Евреи доводят все, включая мат и пьянство до совершенства (Довлатов, Губерман)
Своей талантливостью евреи вызывают зависть и волну недоброжелательства:
«всемирный сионисткий заговор», «жидо-масоны», «понаехали!». Но эта причина
антисемитизма столь очевидна и общеизвестна, что тут и сказать нечего.
Еще одна причина – сходство судьбы
двух народов, русского и еврейского.
Какую землю можно назвать русской? Куда ни кинь – это либо завоеванная
земля, с которой сдвинуты, стерты или задвинуты другие народы (финны, вепсы,
корелы, ингерманландцы, савокаты, чудь белоглазая, немцы, японцы, народы Сибири
и другие чужеродцы), либо «исконно русское» оказывается чужим (Киев, Чернигов,
Галицкая Русь). Ведь даже Москва – мордовский топоним. Поневоле начинаешь
думать о том, что сказочная страна «за тридевять земель, тридесятое царство, за
семью морями, за семью горами» и есть настоящая, истинная Русь. И чем это
отличается от еврейского Израиля и горы Сион? Народам, живущим вне или даже без
собственной территории, тесно вместе на этой земле.
И это усугубляется тем обстоятельством, что русские, по бабьей своей
природе, привыкли страдать, привыкли быть униженными, погоняемыми,
оскорбляемыми, русские мазохистичны и упиваются собственной болью и страданием.
И когда они видят народ еще более униженный и страдающий, в них поднимается
волна ревности. Соперничество в несчастьях – что может быть более ожесточенным
и нелепым? – И русские, постоянно унижая и оскорбляя своих братьев по несчастьям,
тут же кричат о том, что это они, евреи, угнетают великий русский народ.
И те и другие уже много веков, фактически каждый всю свою историю, живут в
условиях частичного, дырявого и затуманенного понимания. Вечно гонимые и
исходящие евреи все брежут по сменяющим одна драугую непонятностям: то сорок
лет пустыни, то испанская Реконкиста, то погромы. То Холокост, то вот уже
полвека арабского ожесточения. Евреи умудряются попадать в последствия своего
существования по ходу этого самого существования. Действительность усской жизни
столь же туманна и непонятна, но по другому: начиная с варягов русскими правят
всякие пришельцы – и всяк по своему, не утруждая себя объяснением и публикацией
зачем и почему все это его дуреломство и самовластие. Играть больше тысячи лет
по чужим правилам и и каждый раз со сдвигаемыми воротами – поневоле начнешь
привыкать к непониманию, во что и с кем играешь (классический пример: финская
война – сначала было объявлено, что финны – пронемецкие фашисты, в конце войны
– что они прислужники Англии, но до сих пор русские не знают, что напали на
своего союзника по антигитлеровской коалиции и только благодаря финнам
Ленинград не был окружен и не погиб). Жизнь в условиях неопределенности
понимания породила и у евреев и у русских один и тот же феномен: проблемное
мышление, мышление, не уклоняющееся и даже ищущее проблемы – в отличие от
европейцев и американцев, предпочитающих простоту и ясность, рациональность.
Наконец, последнее – избранничество. Откуда у евреев идея их избранности –
понять сложно, ведь Библия не может быть доказательством этой избранности: тот
же Бог дал мусульманам «Коран» с той же ложно понимаемой избранностью, но
другого, соседнего хамито-семитского племени. Избранничество русских кажется
более объяснимым: на голой и пустынной земле, раскинувшейся до необозримых
далей, человек чувствует свою уединенность с Богом, свою избранность, свою
близость к Нему. Это не единство народа и Бога («Шма, Исроэль!»), но единство
мироощущения людей, называющих себя русскими.
Эта избранность делает оба народа не просто великими и в ряду великих: в
годы гонений, испытаний и невзгод оба народа ощущают себя еще более в центре
мироздания, чем в годы благополучия. Оба народы полны эсхатологических ожиданий
и надежд: евреи ждут Мессию, русские – что собой спасут мир.
И, так как оба народа не от мира сего, оба – либо в будущем, либо в
ненастоящем, то им почему-то кажется,
что кто-то из них непременно должен выйти из игры.
А выходить никому не надо. Пусть один Гамлет говорит «быть», а другой «или
не быть»: мы со священным ужасом и неприкрытым интересом смотрим эту пьесу.