Отправной точкой дальнейших
размышлений являются два независимых друг от друга тезиса – негативный и
позитивный.
Негативный тезис: то, что в
настоящее время называют «регионом» и «субъектом Федерации» -- такая же
профанация географических понятий, как и незабвенные «экономические районы в
административных границах» и «ТПК зоны БАМ». В России в настоящее время
достаточно выражены всего два региона без кавычек – Москва, подмявшая под себя
фактически всю страну, и Чечня, упорно не желающая быть этим самым субъектом.
Оба региона уже десять лет при этом находятся в состоянии взаимовыгодной войны.
Позитивный тезис: образование
региона – это, прежде всего, региональное образование.
В системе регионального
функционирования образование выступает как одна из сфер социального и отчасти
социально-производственного (система профтехобразования, например) назначения.
В системе регионального воспроизводства образование представляет собой, наряду
с проектированием, ведущий, базовый процесс социо-культурной трансляции.
Данная статья посвящена
региональному образованию как резерву процесса регионального развития.
Прежде всего, что понимается здесь
под региональным развитием?
Во-первых, смена онтологии. Регион,
например, перестает быть по сути своей частью, специализированным цехом
производственно-экономической системы государства, электоральным мешком, в
равной степени он перестанет быть полигоном военно-промышленного комплекса и
плацдармом военных испытаний на
выживание, стоком отходов массовой культуры и промышленных производств,
резервуаром или стоком трудовых ресурсов, а также того, что остается от людей
после исчерпания этих ресурсов.
Еще важнее: смена онтологических
представлений у жителей и обитателей региона, когда навязанное и заимствованное
«самоопределение» («я – советский человек», «я – россиянин») сменяется
осознанием ядерности своего самоопределения («я – москвич, иркутянин, смолянин,
силиконоваллиец…») и глобальной рамочностью (в рамках новой для мира
столичности, хайтек-технологий и т.п.). Это, рамочное самоопределение не только
обеспечивает планетарность существования, но и указывает на общее направление
развития региона, на его вклад в мировое развитие и развитие современного
общества и человечества вообще. Региональное самоопределение по природе своей и
по заявлению своей глобальной значимости является адекватным ответом на
глобализацию. Разумеется, онтологические изменения касаются также ценностных
ориентаций и установок. В целом, можно сказать, что региональная
аксиология и выражает собой
драматическую (публично представленную и разыгрываемую, стало быть) смену
онтологических представлений.
Онтологическая переориентация в ходе
регионального развития с неизбежностью порождает новую логику этого развития и
регионального существования. Это отражается в логиках регионального дискурса, а
также диалога внутри региона и региона с соседями и миром, в логике отношений,
связей и коммуникаций региона и внутри региона. Новые ценности становятся критериями
важнейших логических процедур и операций – принятия решений.
Наиболее существенным элементом и
индикатором процесса регионального развития является порождение и исполнение
региональной миссии. Естественно, что эта миссия не может быть навязана или рекомендована
извне. Тем не менее, лишь исторический ход развития региона и мира позволяет
судить о том, что избранная регионом миссия – действительно миссия, а не
самообман и политическое мифотворчество. Миссия, по нашему мнению, не есть
забота о приоритете и первенстве в чем-то и в сравнении с другими, но, согласно
нравственному императиву И. Канта, «ответственность последнего»,
ответственность за то, как если бы носитель миссии (в данном случае – регион)
является последним в этом мире.
Региональное развитие и принятие
региональной миссии предполагает также формирование новой общности людей, а,
следовательно, и новой социальной организации, социальных институтов и течений.
Эта социо-культурная общность либо
сама выступает в качестве фактора либо становится частью другой общности,
которую можно назвать экологической, обеспечивающей хозяйственное
воспроизводство ресурсов жизнеобеспечения не только людей, но и всей
экогеосистемы региона.
Наконец, региональное развитие есть
субъективация: формирование регионального субъекта, носителя региональной
миссии и процесса регионального развития и одновременно
разработчика-реализатора региональных проектов, программ и концепций.
Региональный субъект может быть персонифицирован либо представляет собой
некоторую общность людей, либо организацию – хозяйственную, экономическую,
политическую, культурную или духовную.
В отличие от ресурсов, объем,
характер и способы использования которых
достаточно определены, а сами они уже включены в деятельность, в данном
случае, в деятельность по развитию региона, резервы находятся «на подходе», в
ожидании, и существенно менее изучены, чем ресурсы. В этом смысле резервы
всегда несколько более рисковы, венчурны, чем ресурсы.
Интеллектуальные и естественные
резервы и ресурсы территории в отечественной географической литературе принято
рассматривать только с точки зрения процесса различных производств.
Производственные процессы как базовые и ведущие, системообразующие процессы,
ныне утратили свое значение. До 90-х годов это было лишь элитной теоретической
догадкой, теперь это – очевидность. Например, при рухнувшей и порушенной
производственной сфере, освободившись от пут производств, Москва бурно
включилась в финансовые и политические технологии, структуры обмена и сервиса,
превратилась в театральную столицу мира и т.д.
В процессе регионального развития и,
в более общем виде, местного развития, требуются совершенно иные естественные и
искусственные (интеллектуальные) ресурсы.
Прежде всего необходимы лакуны
(«дыры»), незаполненные никаким материалом, функциями, смыслами и содержанием.
Поиски этих пустот и составляют основу предпринимательской, в том числе
инвестиционной деятельности. Предпринимательскую деятельность можно
охарактеризовать также как деятельность по порождению общественного интереса и
общественно (социально) значимых потребностей, как деятельность по порождению
новых видов деятельности «на пустом месте».
В отличие от ресурсов и резервов,
размеры, характер и границы которых более или менее обозначены, запасы обычно
неописуемы и неопределенны. Запасы предназначены не для актуальных видов
деятельности, а для предстоящих, предполагаемых или даже для тех, о которых
сегодня нет никаких предположений. В этом отношении, извлекая и привлекая те
или иные ресурсы в хозяйственную и любую другую деятельность, мы неизбежно
вторгаемся в запасы будущих деятельностей: Генплан Москвы Бовэ (20-е годы 19-го
века) с его Камер-Коллежским валом стал запасом для формирования Третьего
кольца спустя почти два века. Генплан Москвы, реализовывавшийся в 50-60-е годы
прошлого века, резко сократил запасы автомобилизации города, «жилищный вопрос»
и прописка «съели» запасы социальных свобод для постсоветской эпохи и т.д.
Реализация любых проектов и программ, извлечение и привлечение в деятельность
любых резервов и ресурсов неизбежно приводит к уничтожению или перерождению,
мутации запасов. Выбирая одно из будущих, мы отказываемся от всех других,
подрывая их запасы. Другими словами: мы живем в последствиях реализации прошлых
проектов, поглотивших наше будущее и оставивших из всех возможных только одно –
в рамках функционирования, производства или воспроизводства. И лишь процесс
развития открывает для нас новые картины иного будущего.
Это последнее обстоятельство
объясняет важность прожектов как ресурсов и особенно резервов регионального
развития (прожектирование в данном случае означает свободное от
ресурсно-резервных ограничений и действующих социо-культурных норм
онтологизирование). Функционально прожекты используются в качестве замыслов
региональных концепций развития и являются, таким образом, интеллектуальным
основанием региональной миссии.
Образование, если обсуждать его не в действительности фактов, а по
понятию и принципу, в реальности мышления, имеет своим прямым и
непосредственным последствием акт и процесс преобразования, преображения,
творчества и творения,а, следовательно, согласно Н. Бердяеву, единственным
примирением человека с собственным несовершенством и несовершенством
собственной жизни.
Запас может быть и парадоксально отрицательным. Гений места есть
духовный запас этого места, позволяющий развитие и заселение или проклинающий
это место. «Нерюнгри» на якутском языке означает «место, куда приходит умирать
зверь». Это – естественный скотомогильник, место заповедное для обитания людей.
Таких мест и городов достаточно много и, как правило, они имеют негативные
названия либо связаны с мрачными легендами и предсказаниями: Скала Прометея,
Земля Отмщения, Долина Печали, Озеро Мертвой Жизни (Самотлор), жизнь в
разбойных Лихоборах и Благуше заметно отличается от жизни в соседних
местах, – порой мы не обращаем внимания
на топонимику и погребенную историю места.
В ходе выполнения региональных и
муниципальных программ и концепций развития междисциплинарная Лаборатория
региональных исследований и муниципальных программ, действовавшая в 1988-1995
годах, с неизбежностью сталкивалась с необходимостью внедрения этих работ через
систему образования. В условиях хозяйственной, экономической и политической
вакханалии, характеризующей эти (и последующие) годы образование оказалось
единственным надежным хранилищем добытых и построенных знаний и пониманий.
Через образование и благодаря ему спустя годы стали прорастать идеи и проекты
разработок Лаборатории в Крыму и в Горном Алтае, в дельте Дунае и в долине реки
Вуоксы.
Ведущие разработчики (в их числе,
например, Б. Родоман, Ю. Липец) читали лекции и вели семинары в рамках летних
школ, бизнес-инкубаторов и других эфемерных образовательных структур для
местных школьников, бизнесменов, муниципальных работников и просто всех
желающих по специализированным вопросам этих программ и концепций.
Теоретическая насыщенность образовательных материалов хотя и представляла
определенную трудность при их усвоении, но вместе с тем была и мерой доверия
обучающихся и к разработкам и к собственным силам.
Эти средства внедрения региональных
программ и проектов одновременно становились средствами формирования
региональных субъектов, пусть даже на «эмбриональном уровне» самоосознания
своей региональной ответственности и самоопределения, самоидентификации и
самоотождествления себя с регионом (собственно, последнее и есть факт и процесс
регионализации).
Важнейшим отличием регионального
образования от образования в общепринятом значении является то, что в первом
случае материал трансляции – онтологии, онтологеммы и целевые установки, а во
втором – знаковые и знаниевые системы, а также нормы. Это обуславливает не
только зыбкость, изменчивость и динамичность материала регионального
образования, но и его безусловную распредмеченность. Образование вообще – это,
главным образом, наложение вериг культуры, региональное образование – процесс
освобождения от пут прошлого и уходящей из-под ног (правильнее – покидаемой)
культурной парадигмы.
Иными словами, образование
индифферентно к образовываемому материалу по принципу (а отсюда все
педагогические практики и методики, дидактика и пр.) и озабочено трансляцией
потока образовательного материала, региональное образование пропедевтично – оно
сфокусировано на образуемом региональном субъекте и не тревожится
долговечностью либо бессмертием образовательного материала (а отсюда –
шопенгауэровское противопоставление воли представлениям). Здесь мы наиболее
наглядно видим гадамеровские различия form-образования вообще и bild-образования региона.
Продукты и результаты регионального
образования не представляют собой ресурсы регионального развития: за ними не
стоит ни политической власти, ни хозяйственного, экономического или
предпринимательского авторитета, они – и в этом их особая ценность – не
встроены в системы отношений и инфраструктуры. Более того, неопределенны и их
валентности, их потенции и компетенции, но они благодаря всему перечисленному –
очевидные резервы регионального развития, процесса исторически
непредсказуемого, как и всякая подлинная реальность..
К сожалению, образование, даже
профессиональное, все более становится фасеточным и рассеянным, как склероз. И
только, пожалуй, региональное образование, с более или менее четкой местной
фокусировкой и захватом всех времен – от самых дальних в прошлом до самых
светлых в будущем – позволяет удерживать цельность образования в наступающую
эпоху образовательной и знаниевой дисперсии.