Песнь о Танхойзере

«Я слишком поздно родился – все уже случилось и все прекрасное уже написано – и ничего лучше уже не будет!» -- думал, сидя в недавно открывшемся кружале, до сих пор, вот уже почти семьсот лет подставляющим нас бесу с дьяволом своими чертовски вкусными сосисками и светлым, чистым для отчаяния пивом, мастеровой поэтической гильдии миннезингеров, вечный вагабунд и школяр Танхойзер, юный забулдыга и повеса, -- «Вольфрам фон Эшенбах уже написал «Титурель» и «Парсифаль», Готфрид Страсбургский – «Тристана и Изольду» и даже какой-то Данте из глухой провинциальной Италии – «Божественную комедию», уже все сказано и спето о Граале, и Рыцари Круглого Стола уже вернулись из сарацинского плена в историю и вечное бессмертие – и уже ничего-ничего достойного и путного написать невозможно и ничего хорошего не будет, да и ничего скоро вообще не будет, потому что мир явно идет к упадку и близкой своей смерти».

Он только что вдрызг проиграл очередной турнир миннезингеров при каком-то очередном дворе, за что был с позором бит на рыночной площади розгами по тощему заду. Да, его песенки еще туда-сюда, под них хорошо пощекотать очередную дуру на душном сеновале, поорать над кружкой пива перед тем, как разбить чью-нибудь морду об неструганную лавку, пусть даже и свою морду, но когда дело дошло до загадок, тут он опять опростоволосился – и зачем ему эти непонятности и выкрутасы уже плешивых голов, об которые, верно, только яйца крутые лупить? – он, несмотря на пылающий зад и запоздалое явление на свет, молод, весел и счастлив.

Он сидел в самом центре Европы, в дурной от пьяных ночей Баварии, в самом центре великих событий самого бурного и несчастного века человечества – Тринадцатого.

В самом конце 11-го века Европа, европейская беднота и голытьба отправилась в первый крестовый поход, воодушевленная двумя идеями – спасти гроб Господень и пограбить богатства Востока. Через полвека – следующий, уже почти исключительно рыцарский, на рубеже 12-13-го веков – еще два, в 1212 году – поход детей. Последний, Восьмой поход рухнул в 1270 году. Чем дальше, тем бессмысленней, были эти походы, а, раз бессмысленней, то и жесточе.

Рыцарство, уходя в очередной поход, вынужденно превращает свое серебро в деньги, недвижимость – в «движимость» (оружие и доспехи, оруженосцев и лошадей). Оставленные дворянством и духовенством города обретают недвижимость, звонкую, свободу и муниципальность (самоуправляемость): так возникает Ганзейский союз городов. Деньги, приобретшие широкое хождение, заставляют Европу сделать еще один шаг к рыночной экономике и переходу от натурального обмена к товаро-денежному.

Эти походы и контакты с Востоком приносят первые крупные географические открытия великого 13-го века и прежде всего, вояж венецианского семейства торговцев Поло в Китай и обратно (обратно – только младшего, Марко) – и это также сильно продвинуло Европу к капиталистическим преобразованиям 16-18 веков.

А еще крестовые походы отворили ворота в Европу страшным азиатским морам: чуме, оспе, холере. И эти болезни сильней всего остального повлияли на ход европейской истории – они так обезлюдили континент, что человеческий труд, наконец-то, получил оценку, а носитель этого товара обрел собственное достоинство.

Тевтонский орден, объединившись с орденом меченосцев, идею пограбить жирный Восток отбрасывает и начинает разводить тощее окрестное стадо – пытается зачистить всю Восточную Европу: в дугу сгибают пруссов и швабов, балтов, полабских славян, лишь Новгород оказался не по зубам.

Новгород, борясь за первенство с Киевом, зовет на Русь Орду. Пока западные славяне отражают полчища ордынцев, восточные братаются с монголами. Разоряется дотла Киев – и Патриарх, боясь не за свою шкуру (монголы не трогают церквей, священнослужителей и святынь, страшась гневить чужих неведомых богов), но за обеднение, бежит из Киева сначала во Владимир, а затем – в быстро богатеющую Москву.

А меж рыцарей и сарацинов ходит смешной коротышка Франсиск из Ассизы и уговаривает и тех и других стать братцами и больше не воевать меж собой. Собственно, именно ему и удается прекратить двухсотлетнюю бойню крестовых походов.

Европейское рыцарство, оторвавшись от реальной жизни в своей холодной и пустой недвижимости, впадает в странное символическое пространство, полное истерической романтики битвы за веру, выдуманных чувств и страстей, выдуманных подвигов и лжи. Ложь обретает плотность реальности, застит ее и становится в конце концов единственной доступной действительностью, а все эти крестьяне, труд, жизнеобеспечение – все это уходит почти за горизонт сознания, опаленного вином и пивом.

Чуть ли не первые вирши совсем юного Танхойзера были положены кем-то на музыку и пошли гулять по пивным и пивнушкам Баварии, Тюрингии, Тироля и Шварцвальда. А похабные «Вдвоем наедине со всеми» и «В углу за бочкой я и моя Марта» принесли ему популярность. Всех смешила его очевидная, прущая из каждой строки наивность и нетронутость ни одной девкой или теткой, его безопытная скабрезная бравада – так четырехмесячный теленок, подражая взрослым коровам, тщится взгромоздиться на своего братца, не понимая, зачем и каким образом. И в этой разнузданной невинности гулящие девки и забулдыги находят порочное удовольствие гораздо более острое и спелое, чем нежели написанное такими же, как они сами отъявленными и отпетыми негодяями..

А он, не замечая, насколько смешон и потешен, с упоением верстает вирши о славных рыцарях и рыжебородом короле Барбаросе, о прекрасных дамах, ждущих своих героев в одиноких замках и еще более одиноких постелях, о розах и прочих символах быстро увядающей вечности.

Достигнув 21 года, Танхойзер принимает участие в Шестом крестовом походе.

Он видит кровь и насилие и всю грязь и мерзость алчной борьбы «за гроб Господень», он и сам лишается невинности – участвуя в изнасиловании восточных горожанок – и навсегда отрезвляется. И его начинает тошнить от паленой человечины и густой дорожной пыли в волосах отрубленных и отсеченных голов. Тяготы и нечистоты военного похода доводят его до осознания и понимания несовместимости войны и поэзии. Реальные действия совершает лишь король Фридрих П – и не на поле брани и мата, а за столом переговоров, добиваясь десятилетнего мира и еще чего-то, ради чего не стоило идти так далеко и проливать так много неповинной крови.

Повзрослевший и отрезвленный крестовым походом, Танхойзер решается принять участие в жесточайшем поэтическом состязании при Вартбургском дворе. – состязании в пышности лжи стихами и загадками.

Он прибыл на поэтическое ристалище в Вартбург, уже немного известный, но еще непризнанный. На сей раз собрались почти все унавоженные славой, обласканные, каждый в своей коронованной и венценосной подворотне, бессмертные уже на корню -- Вольфрам фон Эшенбах, Вальтер фон дер Фогельвейде, Дитмар фон Айст, Гартман фон дер Ауэ, Генрих фон Фельдеке, Фридрих фон Гаузен, Готтфрид фон Нейфен, Альбрехт фон Шарфенберг. Прибыли и зарубежные гости: П. Кретьен из Труа и Готфрид Страсбургский. Всех волновали не столько награды счастливых победителей, сколько тот, кто займет последнее место: по строгим условиям турнира неудачника ждала позорная плаха. Им, именитым, это не грозило и потому они любезно и с удовольствием раскланивались с безвестными новичками, одному из которых через три дня – болтаться на виселице. А те робко и заискивающе заглядывали в знаменитые глаза, ища там оправдания и надежды своей дерзости.

В первый день следовало воспеть вартбургского монарха: сорок двустрочных строф в шорах заданных парных рифм – «воитель-обитель», «крест-перст», «Леда-победа», «наги-враги» -- и так до головокружительной бесконечности и суровой определенности недостающего к этим рифмам содержания.

Пышностью лжи превзошли всех, даже самих себя, как и ожидалось, признанные трубадуры – меж них началась нешуточная борьба за главную награду: очаровательный надел в самой восхитительной долине голубого Изара, ровно тысяча ланов превосходных виноградников, винные подвалы и небольшой замок. Голоса поэтов звучали трепетно и мужественно одновременно, в них дрожали подлинные чувства – чувства ожидания награды.

Танхойзер оказался в середине выступающих.

Первые сорок строф он прочел на знакомом всем верхненемецком диалекте. Это были отточенные и выверенные стихи, быть может, даже слишком гладкие и бесхитростные своей простоватой лестью и радостью пребывания в тени славного рыцаря и монарха. Стихи стояли очень близко к уже отзвучавшим и отгремевшим мастерским образцам, они были почти такими же, до сорок первой строфы.

Здесь Танхойзер перешел на уже забываемую всеми латынь, на язык Марка Аврелия и Августина Блаженного. И те же слова, те же наборы славословий вдруг стали звучать как презрительная насмешка и горестное признание одеревенения мира людей и мира слов.

Это был вызов – дерзкий и непристойный. Это было то, что было уже недоступно никому из присутствующих, а равно и никому из уже умерших, а равно и тех, кто родится позже, если, конечно, родится, потому что это было реальное расставание двух языков, одного умирающего и почти совсем ныне умершего, а другого – молодого, сильного, жизнерадостного, полного сил и будущей славы. И последнее слово, по замыслу смельчака, оставалось за немощной и умирающей латынью, за вызывающим и ничем неприкрытым презрением.

Монарх Герман Тюрингенский, будучи единственным судией, – ведь все поэты славили именно его – задумался. От него не укрылось замешательство и страх здравствующих гениев, возмущенный восторг и завистливый ропот молодой поэтической плесени. И он, привыкший не принимать никаких быстрых решений, пририсовал напротив имени дерзкого Танхойзера контур наградного замка, а рядом – коротенькую виселицу: пусть все решит следующий день.

На следующий день участники должны были каждый придумать три загадки и угадать по одной из загадок своих соперников.

Здесь, под толстенным слоем гиперболизированной лести прятались и укрывались достоинства и стати монарха, его жены, его детей, его оружия, его коня, его двора, его страны и его мира.

Дело дошло до Танхойзера. Глашатай трижды выкрикнул его имя. Ни отзвука, ни ответного выкрика. Никого. И сразу всем стало ясно, пусто и скучно: никто так и не дерзнул посягнуть на первенство Вольфрама фон Эшенбаха и вместе с тем некого вешать, потому что единственный явно достойный повешения удрал и скрылся.

Вартбургская война поэтов была смазана и завершилась без ожидаемого и намеченного душегубства. Праздный палач свернул свое хозяйство, бурча недовольство. Пастор вернулся в свой монастырь, так и не отпустив никому грехи перед смертью. Танхойзеру вослед и громогласно было объявлено о его немедленном повешении после поимки, но он и сам это знал, без всяких объявлений, и для других это было очевидно сразу.

Танхойзер не спеша ехал тенистой лесной дорогой – не та он фигура, чтоб рассылать за ним погоню по всем дорогам. Темно-зеленые стволы буков – и в каждом живет робкая душа лесного тролля, маленького человечка, грустного владельца ненужных более тайн. И в резных темных листьях играют дроби солнца, и щебетом полны дальние и ближние дерева, и свободой дышит пустая дорога и покоем – кусты лещины и бузины, и юностью – ночные фиалки и тяжелые лесные колокольчики.

Он продвигался все дальше и дальше, все выше и выше в горы, и не заметил, увлеченный игрой света с тенями, как буки сменились соснами, дорога стала каменистей и более неровной. Вот он достиг вершины, и конь сам остановился у поднятого моста перед воротами неизвестного ему замка. На воротах был повешен герб: голубое поле разделено пенистой белой волной, в верхней части – летящая стрела, а в нижней – с трудом читаемая надпись «СИЛЬНЕЕ СМЕРТИ».

«Очень простой герб, наверно, очень старый» – подумал Танхойзер и постучал в ворота.

Ему открыли и ввели.

«Чей это замок?»

«Фрейи» -- был ответ.

Он попал на бал, одним из первых. Зал с огромными каминами в каждом углу заполнялся прибывающими дамами и кавалерами и, по мере приближения начала, гости и придворные вся более разоблачались. Чьи-то руки сняли с Танхойзера шпагу с портупеей, камзол и сорочку, сапоги, штаны и все прочее. И то же происходило с другими. И вот, когда все оказались нагими, появилась хозяйка замка, загадочная Фрейя. Она, как и все, была совершенно нагой – прекрасной, пышной женщиной с роскошно вылепленной фигурой, выразительным лоном, скульптурно прекрасной головой на твердо и гордо поставленной шее. Ни одного изьяна, ни одной небрежности отточенной и совершенной природы.

И, ни у кого, ни у нее, ни у свиты, ни у гостей – ни тени смущения и неловкости, И уже не очень юный поэт также не испытывает никаких неудобств от своей наготы.

Он танцует, разговаривает с прекрасными дамами и кавалерами, слышит смех и вздохи, простые и естественные, пьет дивные тонкие вина из неведомого ему прозрачного камня. И он чувствует и понимает: обнажение тел от одежд – только начало другого обнажения и освобождения – от лжи и пустоты, разговоры становятся все теплей и сердечней, люди искренне тянутся друг к другу, поверяя заветное и невысказанное до сих пор, слов не так много – все понимается искрами глаз с полуслова и полувздоха, с любой мимолетности и улыбки.

И в этом обнажении душ нет ничего безобразного и постыдного, как и в обнажении тел. В очаровании ночи, в разговорах и шепотах Танхойзер с волнением и трепетом стал узнавать себя совершенно нового, какого он и не знал в себе, он видел, как и чем он отражается в других и как эти другие радостно улыбаются его открытиям.

Наконец, он оказывается совсем близко от владелицы замка. Его обдает необычайно сильным и манящим ароматом. От которого вмиг закружилась голова и ослабели ноги и возникло острейшеее непреодолимое желание никогда-никогда-никогда не покидать эту женщину, этот бал и этот замок.

«Кто вы?»

«Как, рыцарь, разве ты не знаешь? – Я – Венера!»

Танхойзер провел на балу в замке Венеры всю ночь, которая продлилась 26 лет. Он покинул этот затерянный мирок ничуть не постаревший, точно таким, каким был, когда постучал в ворота в день своей несостоявшейся казни.

Иногда его встречали – на глухих дорогах, в укромных углах сумрачной Германии, все более погружающейся в свое нелепое и великое будущее. Ему давным-давно была объявлена амнистия, и потому его никто не останавливал и не задерживал.

И никто не знал, что и какие стихи пишет поэт и пишет ли он их вообще. Кто-то пытался с ним заговаривать: он был учтив и любезен, но совершенно пуст, будто лесное эхо.

Танхойзер умер, будучи по обычному земному летоисчислению 72-х лет от роду, в возрасте сорока шести лет, полным сил и стихов человеком. Говорят, Фрейя, окончательно покидая нас, забрала его с собой, поставив в своей свите не очень далеко от себя, чтоб всегда под рукой был тот, чьи стихи она любила послушать.

В тихую ночь

(публикуется впервые)

Стиха безумная ошибка

Стихает, болью по щеке

Скользит под тихую улыбку

И Лорелеи песню на реке.

Плакучий мир, уже не слышно сосен,

И лунный дождь и дождь падучих звезд,

И чутко под листвою осень

Заснула. Пламенная гроздь

Рябины – к зимнему морозу.

Один, лишь образ твой храня,

Я перемалываю прозу

На пепле пылкого огня.

И ветра темный плащ внакидку,

И птиц полночных жуткий плач

И тонкий шпаги звон: в калитку

Устало входит сон-палач.

А завтра – пламя из рассвета,

А завтра – раж и суета,

Полуразменная монета

И день – как долгие лета.

Но я, забывшись, жалкий пленник,

Сказал, ломая хрупкий стих:

«я Вас люблю светло и нежно»

сказал – и в ожидании затих.