Встреча

Однажды я стал невидимым.

Нет, ко мне не приходил агент по невидимости и ни с каким чертом я сделок не заключал на сей счет

Просто я, будучи специалистом по флювио-органической химии, много лет экспериментировал с разными необычными растворами, покка не получил искомое соединение. Мышонок Моська, живший у меня, налакавшись из своей поилочки в клетке, стал, наконец, абсолютно невидим. Я знал теперь о его существовании только по шорохам и потому, что его кормушка и поилка исправно опорожнялись им, а в привычных углах скапливались его аккуратные катышки. Судя по всему, Моська не испытывал никаких трудностей со своей невидимостью.

Все мои попытки вернуть ему хоть какую-нибудь, пусть даже серую, теневую или контурную видимость, кончались безрезультатно. Я понял то, что знал заранее из теоретических соображений: состояние невидимости необратимо. Но, теория теорией, а практический результат оказался впечатляющим.

Через несколько дней за Моськой последовал и я.

Я с детства брезглив ко всему горькому, вонючему или неприятному, поэтому сделал свой препарат на грейпфрутовой основе и стал принимать этот вполне благополучный и даже приятный на вкус материал.

Первой исчезла видимость достаточно мертвых тканей: волос, ногтей, глаз. Повидимому, то же произошло и о скелетом, но в зеркале это не отражалось. Отражалось же нечто страшное, даже ужасное. Это был призрак, скорее воскресший, чем живой, явный кадавр, зомби, существо совершенно нечеловеческое. Я вглядывался в отражение, постигая глубины и возможности смертных грехов человеческих – так очевидно было многозлобие того, что мы прячем и укрываем под собственной личиной.

Вскоре плоть стала бледнеть и становиться все прозрачней. Я видел теперь в зеркале настоящее привидение, каким его обычно изображают уцелевшие свидетели и жертвы встречи с ним. Благодаря тому, что я видел в зеркале, существование привидений становилось для меня несомненным.

Последнее, что я мог различить, было тонкой оболочкой, скорее угадываемой и ртутно неопределенной, чем зримой, контуром меня. Потом исчезло и это.

Я стал невидимкой.

Конечно, я понимал, какие получил теперь шансы и риски по сравнению с другими людьми. На меня сваливались великие соблазны и искушения, гораздо более захватывающие, чем опасности. Я был готов к этим испытаниям и наслаждениям – и я в полной мере предался им.

Безнаказанность развращает.

Моя неуловимость позволяла мне все, рушила любые преграды, наивно создаваемыми смешными полицейскими и сыщиками нашего города. Я проникал на самые секретные их совещания и заранее знал о всех их нелепых уловках. Главное – моя невидимость – никак не приходила им в голову и потому они все время шли по ложному пути, строили самые идиотские предположения, им даже в голову не приходило, что это действия всего одного человека: им всюду мерещились конспиративные и могущественные группы и кланы, политические подоплеки. Они погрязли в подозрениях друг друга и поисках предателей, разглашающих самую витальную информацию.

Я ликовал и наслаждался.

Не владея ничем, я владел огромным городом. Мне были доступны самые изысканные женщины и самые лакомые тайны, самые дорогие излишества и самые тонкие подробности. Главное же – я владел умами этих людей, я разыгрывал такие комедии и драмы, о которых не смел мечтать и Шекспир. Я расстраивал свадьбы и глумился над горем по мертвым, я мог обеспечить победу на выборах любой мрази и потом потешаться над нелепыми потугами на месте, до того недоступном этой мрази. Сколько глупостей человеческих свершалось, единственно, чтоб потешить меня!

Я, для разнообразия, стал ездить и летать в другие города и страны. О, это было так восхитительно! Все эти контрольные пункты, таможни, границы, бдительность и подозрительность! Более всего меня потешали собаки-ищейки. На их недоуменных мордах читалась такая горестная тоска: запах! есть только запах, а хватать некого! Они выли, юлили, скалились, но служба не позволяла им лязгать челюстями по пустому месту, и они в отчаянии за издевательство над их профессионализмом, сникали хвостами и ушами.

Я мотался по свету, без языка и опыта, но не испытывая по этому поводу никаких неудобств. Единственной моей заботой было: не обнаруживать свое присутствие явью голоса или действия. Да, я стал предельно осторожен и осмотрителен – но сколько и чего я теперь мог! Деньги мне были не нужны – зачем? Но с каким удовольствием я уничтожал чье-то, большое или маленькое состояние. Разве это не восхитительно: видеть удас чужого горя и несчастья и знать, доподлинно знать, что это именно ты разорил его и довел до крайней нищеты и унижения. Вот она – полная власть, а вовсе не сидение в дурацком Овальном зале в окружении нанятых даже не тобой охранников. Сколько цезарей низверг я, безродный и никому неизвестный Брут!

Но случилось, чего я менее всего ожидал.

Это случилось где-то в Европе, кажется, в Берлине: у меня давно смешались все эти топографические подробности моей жизни.

Я, как обычно, снял с доски ключ от самого лучшего незанятого номера, открыл его и вернул ключ на место.

Затем я вошел в номер и захлопнул за собой дверь.

В номере кто-то был.

Натренированная чуткость ясно говорила мне: здесь кто-то есть!

Чуть-чуть скрипнула примятая постель. Я со звериной обостренной чуткостью ощутил запах чужого тела. Я весь напрягся: кто-то дышал, несомненно дышал!

Все во мне наэлектризовалось и напряглось до предела, все мои чувства: я стал слышать биение двух сердец, своего и чужого.

Но звуки эти были столь слабы, что я не мог определить, откуда они шли и на каком расстоянии от меня находится их источник.

Передо мной, вместе со мной был другой невидимка.

И он, как и я, обнаружил это и затаился.

Во мне поднялась неимоверная волна ненависти, ярости, бешенства. Я должен уничтожить его! Во что бы то ни стало! Потому что... Потому что... потому что иначе он уничтожит меня. И теперь все зависит от того, кто сорвется и не выдержит, кто совершит ошибку и обнаружит себя, потому что достаточно лишь на мгновение обнаружить себя – и твой противник уже начнет ориентироваться, а, следовательно, начнет читать твое присутствие, вычислять твои действия и непременно уничтожит тебя.

Я стоял, боясь пошевелиться, чтоб нечаянно не столкнуться с ним. И это напряженнейшее, до дрожи, бездействие привело меня к мысли, что он также напряженно замер и затих в ожидании моих действий и ошибок.

Между нами возникло зеркало: теперь я точно знал, о чем думает он, потому что об этом же думаю и я. И я также знал, что и он догадался об этом зеркальном эффекте между нами и теперь видит, но не меня, а мои мысли, потому что это его мысли.

Мы знали теперь оба: любое наше действие есть самоубийство.

Это должно было чем-то кончиться, потому что должно было чем-то кончиться. Скорей всего, если мы не дотянем до внешнего вмешательства, например, вселения постояльца, мы оба погибнем.

Прошла тягостная бесконечность. Усталость навалилась на меня и я, вопреки логики и безопасности, спросил:

- Зябнешь?

- А то! – сразу ответил он.

- И я. Ничего ж надеть нельзя.

- Черт дернул стать невидимкой! А как ты узнал, что я говорю по-русски?

- А где еще готовят специалистов по флювио-органике до уровня идей невидимости, кроме нашего химфака?

Постепенно мы оттаяли и разговорились. Теперь мы уже почти видели друг друга, но это было совсем неопасно. Потому что разговор наш пошел о том, о чем мы не смели говорить наедине с собой.

Мы говорили о свершенном нами зле.

Я никогда не задумывался об этом, а теперь прорвало. И, слушая его жуткие признания и отвечая такими же, я все более погружался в неизвестные мне доселе почины сладкого и счастливого раскаяния. Я плакал и не стеснялся своих рыданий – он также рыдал. Это переворачивало душу – и облегчало ее, хотя вины наши все росли и росли.

И когда раскаяние достигло пронзительного просветления, мы кинулись навстречу друг другу, плача и смеясь одновременно, мешая слова и руки, захлебываясь освобождением от содеянного.

Мы вышли из номера, понимая ясно и твердо, что нет нам ни прощения, ни наказания. Но мы вышли, навсегда невидимые, незримые и вычеркнутые нами же самими из списка людей – творить Добро.