- Алло, это ты? Это я!
- Привет, как дела?
Я был рад слышать его редкий в моем телефоне
голос.
- Хочу взять у тебя интервью для одной
русско-чикагской газеты.
- Меня там никто не знает.
- А теперь узнают. Расскажешь о себе, о своих
книгах, о своей жизни в Америке – о чем хочешь, о том и рассказывай. Цикл такой
интервью: «Следуй за мной – Follow me».
- За мной лучше не следовать.
- А это – не тебе решать, а читателям.
- А кто читатели?
- Понимаешь, старик, интервью будет на молодежной
странице газеты. Но, ты сам знаешь, кто читает русские газеты в Америке. И кто
не читает. Словом, интевью должно быть бодрым, смешным, понятным и молодым и
старым, не заумным, как ты иногда пишешь, особенно в последнее время – я тебя
уже четыре года не читаю.
- М-да, задачка. Ну, хорошо, тема, кажется,
понятна, гони вопросы, мылом или по телефону.
- А ты, что, сам не можешь придумать вопросы? Кто
у нас писатель?
- Зачем тебе нужно такое интервью?
- Это не мне, чудак ты. Это – дочке. Она на
будущий год кончает школу, будет поступать в университет, на журналистику. Мы с
ней уже десяток интервью опубликовали в разных газетах. Сначала, конечно, это
были интервью со мной, но потом я выдохся. И мы придумали цикл «Следуй за
мной». Если хочешь, пришлю тебе ксерокопии уже опубликованных, чтоб ты
посмотрел, как умные люди пишут. Да, и пиши так, чтобы был баланс: не ее
короткие вопросы – твои длинные и умные ответы, а пополам. У нее должна быть
активная журналисткая позиция. Ну, и тридцать долларов гонорара ей тоже, между
прочим. Не повредят.
Разумеется, я написал это интервью, разумеется, я
не отдал его той девочке, хотя она очень симпатичный человечек, вроде бы: на
языке морали это называется растлением малолетних ложью, а интервью, вот оно:
- Александр, представьтесь, пожалуйста, нашим
читателям.
- Александр.
- И это все? Кто Вы, что Вы?
- По ходу пьесы, ладно, Настя?
- Ну, хорошо. Сколько Вам лет и откуда Вы?
- Мне 57, из Москвы.
- Да что Вы все стесняетесь! Образование,
происхождение.
- Если про пятую графу, то у меня ее нет: русский.
Высшее, Ph. D., постдок и тому подобное. В Америке уже шесть лет.
- Уже интересно. И как начинали?
- Как многие – с нуля. В смысле языка и видов на
будущее. Молодой еще был, верил в хорошее.
- А потом?
- Потом возил пиццу, читал то тут то там лекции,
публиковался. Теперь – Assistant Professor на фул тайм, продолжаю возить пиццу и
писать, но публиковаться почти перестал, только на своем вэбсайте.
- Что так? Перессорились с редакторами?
- Да нет, я человек мирный. Просто суету эту не
люблю.
- Развозить пиццу – интересно? Хорошо платят? Не
устаете?
- Да нет, некогда уставать. В пиццерии выходит
больше, чем в институте, к тому же – никакого начальства, ну, и с разными
людьми разговариваешь, конечно, интересно.
- Так расскажите, наконец, что-нибудь
интересненькое.
- Я всегда знал, что русский язык очень
синонимичен, а тут на практике убедился. Останавливает меня какой-то чудак,
спрашивает, как проехать. Это место – сразу за кладбищем. А я забыл это слово
по-английски.
- Кладбище?
- Да. И придумал
синоним: Long term parking for bodies. Чудак понял и засмеялся.
- А что Вы посоветуете нашим читателям, таким,
например, как Вы: стоит ли окунаться в американскую культуру или лучше
сохранять свою?
- Я заметил, что чем ниже культурный уровень
людей, тем крепче они держатся за свою культуру. Высокая культура – это прежде
всего дружелюбие к другим культурам, независимо от понимания или принятия их.
- Вы можете пояснить это на примере? А то пока это
звучит хоть и парадоксально, но неубедительно.
- Как-то в Пало Альто я демонстрировал американцам
приготовление окрошки и при этом рассказывал о квасе, русской кухне, ее
культурных нормах и истории.
- А, кстати, что такое окрошка?
- Еда.
- Понятно. Ваше поколение считает нас полностью
потерянными и неспособными воспринимать ничего из вашей прежней жизни. А на
самом деле мы как клеймленные среди своих сверстников: знаем такое, что им
никогда не узнать, но это такое, что и объяснить невозможно и что, по большому
счету, стыдно. И когда мы слышим эти
ваши вздохи, о том, как вам тяжело адаптироваться, и как все это легко дается
нам, то мы-то вас понимаем, но поймите и вы нас, клеймленных. И не на остаток
жизни, а на всю жизнь. Так чего у Вас там случилось?
- Я рта не успел открыть, а одна: «Вы почему нож
острием к себе держите?» -- «Культурная норма – демонстрирую Вам свое
миролюбие». «А когда Вы один, как держите?» -- «Также: культурная норма». На
этом ее понимание бесповоротно иссякло, и из нее посыпались вопросы типа: «на
сколько частей Вы режете редиску? Сколько полагается класть редисок на одну
картофелину? Вы картошку вместе с яйцами варите или порознь? Какого сорта
картофель надо употреблять для окрошки?»
- Если я правильно поняла Вас, культура – это то,
что принимается нами за естественное, бесспорное и необсуждаемое. Как
инстинкты.
- До тех пор, пока мы не сталкиваемся с образцами
и нормами другой культуры. Здесь, при столкновении культур, и возникает у людей
культурный шок. А далее все зависит от личного культурного опыта: богатая
культура милосердно открывает двери инородному, не боясь и не таясь, бедная –
стыдливо прикрывается лохмотьями: «мы всем довольны, у нас все есть, нам ничего
не надо!».
- А с языком? Не происходит ли то же самое с
языком? Не бедность ли языка делает людей Вашего поколения «самой читающей
нациии в мире» невосприимчивыми к английскому языку?
- Как ни горько признаться, но ты, кажется,
совершенно права. Чтение, даже чтение запрещенных книг, заменяло собой свободу
слова. А то, что люди много читали и слышали о политике, вовсе не делало их
политичными: реальность политических действий замещалась у нас
действительностью политических сообщений.
- Тогда я продолжу свою мысль: вы, Ваше поколение,
носители русского языка и культуры в том смысле ношения, как носят одежду. Мы,
молодые, хотя бы меняем белье и одежду, а вам и поменять-то не на что.
- Тут есть один эффект: носитель и пользователь
языка и культуры вовсе не владеет ими. Владеют те, кто в состоянии
преобразовывать язык и культуру, как,
например, Пушкин. А пользователи: они ж как фанаты рок-звезд, могут только
подпевать.
- Теперь я понимаю, почему среди иммигрантов
Вашего поколения так много писателей: вам всем хочется быть не только
пользователями.
- И это, и еще то, что иммигрант находится в зоне
молчания, в информационной тени, ему хочется высказаться вслух, ему страшно
одному, вот он и пишет и рассылает написанное по газетам и журналам. Это даже
невозможно назвать сочиненным, потому что это сплошной поток плюсквамперфекта.
Но дело не в жанре, а в этом страстном желании
высказаться.
- Как мы.
- Как мы. Хотя бы в этом мы с тобой одинаковы.
- Но тут-то мы и расстанемся: я буду писать
по-английски и молодым, а Вы – по-русски и старикам.
- Да, в этой точке мы и расстаемся, но мы
расстаемся, понимая друг друга или хотя бы начиная понимать. Спасибо тебе за
это интервью.
- И Вам спасибо.