Devil Mountain

Devil Mountain, Чертова Гора, -- самая высокая гора в районе Залива. Ее высота – без малого четыре тысячи метров. Если учесть, что это – не одна из вершин хребта, а отдельно стоящее геологическое сооружение, становится понятным интерес к этому выдающемуся созданию природы.

Располагается она к югу от Валнут Крика, по западному подножью горы проложен 680-ый фривэй: не заметить одинокого исполина и не заинтересоваться им невозможно.

Для местных туземцев гора эта была местом начала мира, первой точкой тверди, появившейся из океана, нечто вроде Арарата для Ноя. Наивное геологическое чутье оказалось верным: гора сложена из древнейших пород и вознесена на свою верхотуру благодаря тектоническому давлению.

Появившиеся здесь христиане переинтерпретировали индейский миф на свой, христианский лад. Рассматривая Новый Свет как дубликат Старого, они разместили на этой горе легенду об искушении Дьяволом Христа. Правда, уже не самому Христу, но некоему монаху Лукавый предложил низвернуться вниз для проверки милосердия Божия.

Первым здесь полтораста лет тому назад был Вальехо, объектом туризма гора стала в 30-е годы недавно почившего в бозе столетия.

На экскурсию сюда мы приглашены любезным Владимиром Черкасским, личностью заметной и даже выдающейся своей прекрасной коллекцией книг экзотического и дорогущего издания, а также публикациями в русскоязычных газетах района Залива..

Серпантин южной дороги (северная на наше несчастье закрыта) возносит нас на самую вершину, увенчанную небольшим музеем со смотровой площадкой.

Погода стояла заказная: безоблачная, с прекрасной видимостью по всем азимутам. Понятно, с парковкой в такую погоду было напряженно.

Одновременно с нами из микроавтобусов посыпались американские образцово-показательные семьи, сплошь в кроссовках и белых носочках, спортирующие и жизнерадостные. Американцы нашли секрет семейного благополучия. Американские женщины удивительно одинаковы и однообразны: спортивны, поджары, дружелюбны, их тела одинаково и ровно выбриты, макияжи – как из мультяшки про футболистов-хоккеистов секции мягких игрушек, их вкусы, психология, позы, пупки, улыбки, гамбургеры и внутренние миры совершенно одинаковы, поэтому изменять им совершенно бессмысленно и лишь удваивает расходы. Они настолько похожи на обложки бесчисленных журналов и рекламные телезаставки, их эмоции и чувства настолько одинаковы и заучены, барбиобразны, что изменять и рушить построенное калиброванное американское семейное счастье решительно не во имя чего. Отличное назидание европейским и русским женщинам, так обеспокоенным своей неповторимостью, оригинальностью и исключительностью. Хочешь быть уникальной? – получай по полной программе семейные драмы и измены, ведь все женщины вокруг тебя в равной тебе мере необычайны и замечательны!

Виды с Чертовой горы действительно замечательные. Вот огромной и толстенной анакондой вползает в Залив река Сакраменто. Ее хвост теряется в голубеющих холмах, а голова забита всяческой навигацией и портовым мусором: судами, катерами, баржами, тягачами и толкачами. Левей тонет в стереоскопической дымке даунтаун Сан-Франциско, за ним – яркая и натянутая красная нить Золотых Ворот, а дальше, будто нависший над землей, океан.

Строго на запад два хребта, дальний из которых – Береговой. Между ними – Залив и его окружение, переходящие в Силиконовую долину.

Южная часть панорамы – пятнистые охристые склоны, характерные для Калифорнии и немного напоминающие куэсты Внутреннего Крыма и вообще ландшафтно близкие Средиземноморью.

Восток заполнен агрокультурной зеленью, над которой на самом горизонте – снежная цепочка Сьерры Невады.

И все пространство – в песени и паутине дорог, городов, заводов и иного присутствия человека.

Вот, собственно, и все. Провести здесь час как-то еще можно, но не более. Уединиться на этом пятачке практически невозможно и поневоле начинаешь клясть удобство дороги и доступность этого возвышенного места.

Я пристроился к виду на снега Сьерры в размышлениях об одиночестве.

В России и СССР родиться в 44-ом или 43-ем -- экзотично: война в самом разгаре, когда и чем она кончится, не знает никто, не до детей. Нас, 43-44 годов рождения уже в самом начале было раритетно мало – мои ровестники вымирали интенсивно и косяками сразу после рождения и в первые же годы жизни. Были настолько слабы из-за рахита и отставания в физическом развитии, что половина класса начальной школы состояла из одногодков двух лет, что ныне – большая редкость и даже непонятность. Наиболее слабые оставались на второй и третий год – и не только по умственным проблемам, но и из-за бесконечных болезней. В наше время были такие школы – лесные, для детей с ослабленным здоровьем. Это удел совсем для доходяг.

Как мы боролись за свои жизни? – двумя способами: мы жрали все, что требовали организм, скелет и тело: известку, траву, школьный мел, побеги, от меня, кстати, прятали рыбий жир, который я, пятилетка, мог выпить поллитра прямо из горла; а еще мы непрерывно боролись и дрались – только в драке возникает жажда жизни.

И вот теперь, потеряв три четверти или более своих ровестников, в глухом и причудливом одиночестве, я вдруг обнаружил благодаря американским демографам, что принадлежу к многочисленному поколению счастливых и беспечных бэбибумеров, детей победы. Со всеми вытекающими отсюда социальными антипривилегиями. Ну, и черт с ними, с привилегиями, это мелочи по сравнению с сомнительным удовольствием принадлежности к славной волне торжествующего детозачатия и деторождения.

Я вспоминаю своих однолеток: они все предпочитают одиночество, уединение, немноголюдье. Мы привыкли быть в меньшинстве и, в общем-то, незаметными. Не надо нам этого вашего трам-тарарама, лишь бы пожить вдали и не в строю, а в какой-нибудь тиши и тени.

Наше путешествие закончилось изысканным обедом в доме Черкасского и восхищенным листанием уникально прекрасных книг.