После
международного терроризма и недобросовестности финансовых институтов, проблема
педофилии, детской проституции и порнографии выдвигается на третью строчку
криминальной опасности современной ситуации. Эта тема становится объектом
международного сотрудничества и самого громкого обсуждения.
Странно слышать этот, в общем-то,
недоуменный переполох: а разве была неочевидна неизбежность этого явления в
ходе гонки за здоровьем и долголетием? Как – разве неочевиден был взрыв
терроризма – протеста против засилья иудейско-христианской государственности,
экономики и морали? Как – разве неочевидны были злоупотребления и
надувательства после победы нонпараллелистической концепции финансов (согласно
этой теории финансы не являются символом и отражением реальной экономики,
реального хозяйства, а представляют собой пространство самостоятельных игр)?
Мы всякий раз забываем, что за любое
благо ( в отличие от бескорыстного Добра) надо платить.
Стариков неудержимо тянет на детей и
невинность. В этом есть не только психологические основания, не только эффект
«впадения в детство» -- стариков действительно тянет. Отсюда эта необыкновенная
и трогательная любовь между бабушками-дедушками и внуками-внучатами. Замечено
это было давно: невинность излучает для них долголетие и омоложение. Этот
геронтологический секрет был известен и использовался с античных времен (миф о
вечно молодой Кассиопее и ее невинной дочери Андромеде) до спецотделения
Кремлевки. Благодаря усилиям медицины и личным усилиям многих по поддержанию и
сохранению здоровья, человечество, особенно западные общества, стремительно
стареют. Жизнь до ста лет перестала быть экзотикой и превращается в некоторую
норму. Еще пара десятилетий – и стодвадцатилетие не будет восприниматься чем-то
рекордным и экстремальным.
А это означает, что число
потребителей детских сексуальных услуг будет расти и относительно и абсолютно.
Обвинять в педофилии стариков безнравственно – это все равно, что обвинять
детей в наивности. И, как и с проституцией, с этим явлением следует смириться и
придать ему легальную, разумную и безопасную для детей и стариков форму.
Старение общество имеет, помимо
этого, еще несколько неизбежных продолжений и следствий. Одно из них – позднее
вступление людей в брак и поздние роды. Всего 30-40 лет тому назад 30-летняя
незамужняя женщина казалась окружающим и самой себе безнадежной старой девой. Теперь
– это нормальный возраст для первого брака. Раньше роды в 40 лет настоятельно
не рекомендовались врачами. Теперь никого не уживляют беременности и роды
пятидесятилетних. В большинстве случаев не только матери, но и отцы детей,
рожденных столь поздно, великовозрастны. К этим годам накапливаются у родителей
заразы и болезни, усложняющие не только их, но и их детей. Старые отцы – это не
только гарантия высокого интелллектуального потенциала детей (отцу Конфуция был
81 год), но и, увы, слабого здоровья, слабоумия, патологических отклонений. Старые
матери – это тяжелые роды, сопровождающиеся травмами и потрясениями.
Старение общества – это репродукция
физически и психического инвалидного поколения. И чем дальше, тем больше – мы
стоим лишь на пороге этой глобальной проблемы.
Есть у этого демографического
процесса еще одно неприятное последствие.
Теряя навсегда потенции (и виагра
здесь – скорее миф, чем реальное решение), люди вдруг становятся чрезмерно
нравственными и блюстителями морали, просто в силу присущей многим зависти. Известно
также, что чем безнравственней был человек в пору расцвета своих возможностей,
тем более яростным пуританином он становится в период бессилия. Сколько
блудодеев и блудниц сходили со сцены в позе и риторике борцов за
нравственность! Нужны ли здесь примеры?
А ведь престарелое общество – это
еще и основной сегмент избирателей. Дело не только в том, что в структуре
населения их доля непрерывно растет: они политически гораздо более активны. Во
всем мире старики охотнее молодых и работающих участвуют в избирательных
компаниях. Это значит, что, потакая им, политики идут на разработку и принятие
законов в угоду этой возрастной группе. Старики своими голосами толкают
общество в пуританство на законодательном уровне.
Чтобы понять, каким будет общество
нашего светлого геронтологического будущего, достаточно присмотреться к
американским домам для престарелых – для бедных, богатых и среднего класса (тут
непринципиальные различия). Это – страшная ботаника со скрюченными по птичьи
пальцами и клювастыми лицами, покрытыми струпьями яркой косметики, это –
безмятежное улыбчивое скудоумие и слабоумие, недержание мочи и слез, немощь и
цепляние за жизнь до конца, это лихорадка рук и перемещения на колясках,
бессмысленное лежание в одной отдельно взятой палате, это – наихудшая из
пародий на Рай, это вызывает отвращение и содрогание: «Не дай Бог мне дожить до
такого!». Этих людей невозможно обвинять – они ни в чем невиновны. Они всю
жизнь занимались ее продлением и отказаться от дальнейшего продления они не в
состоянии, да и помыслить себе такое уже не могут. Они – жертвы идеи
долголетия, страшные этим бесконечным угасанием на игле обезболивания.
И вокруг них хлопочет и крутится
множество народа, наемного и родственного. Они, растительные, отбирают у
молодых время, ресурсы, таланты, растрачиваемые на поддержание и сохранение
отживающих форм. Еще раз – я не обвиняю ни этих несчастных стариков, ни тех,
кто искренне или по долгу службы отдает себя им. И это – не крик цинизма. Это –
модель нашего будущего общества, всего лишь.
Каковы экономические последствия
постарения общества? – вот только одно, самое очевидное. Если возраст выхода на
пенсию не изменится (а старики, владеющие законодательным большинством, не
допустят этого изменения, скорее всего), то срок пенсионной жизни увеличится до
30-40 лет (для справки, в современной России эта жизнь ограничена 3-4 годами,
всего лишь, да и то только для того меньшинства, что умудрится дожить до
пенсионного возраста).
Предстоящая бездоходная, но полная
расходов на медицину долгая жизнь будет заставлять людей откладывать в долгий
ящик более чем существенную часть своих трудовых и иных доходов. Возникнет
серьезный дизбаланс между деятельностью и результатами этой деятельности
(доходами), с одной стороны, и с расходами, потреблением, -- с другой. Так как
современный рынок имеет гегемонию спроса, то диктат слабого (отложенного)
спроса породит застой предложения. Начнется устойчивый застой в инновациях и
развитии. При этом общество будет упорно отворачиваться от этой проблемы – ведь
тон в нем будут задавать старики. Стагнация и регресс, однобокое развитие
медицинского сервиса будут – чем очевидней, тем упорней – не замечаться. Социально оправданная
солидарность поколений («я оплачиваю и обслуживаю чью-то старость, потому что
впереди – моя старость, которую кто-то тоже будет обслуживать и оплачивать)
также будет препятствовать возникнеовению межпоколенческих конфликтов.
Для обеспечения собственной
старости люди будут не только работать
с удвоенной энергией, наизнос и впустую (не компенсируя затраты себя, а
откладывая в пенсионные фонды), но и еще буквально закапывать деньги в землю,
приобретая недвижимость, цены на которую из-за этого будут продолжать расти,
несмотря на застой. Кроме того,
основная занятость неизбежно переместится в обслуживание пенсионеров и престарелых: сервис гуманный,
но совершенно непроизводительный. Социальная машина попадет в привычную
ловушку: всю трудовую жизнь обслуживать пенсионеров, чтобы потом всю пенсионную
жизнь быть обслуживаемым следующим поколением занятых. Это мы уже проходили,
когда металлургия СССР потребляла чуть не половину металла в стране.
Старение общества затронет не только вершину возрастной структуры населения. Начнут стареть все – и зрелые, и молодые, и даже дети.
Собственно говоря, этот процесс идет
уже давно. Можно сказать, что вся история человечества – это история старения
детей. Русское «дитя», как и английское «baby» -- имитация и
звукоподражание сосательному процессу: дитя – это существо, сосущее грудь, но
не матери, а женщины, что очень важно: женщина – это существо, способное
рожать, здесь впечатан греческий корень gen. В условиях патриархата и
на заре рабовладения у большинства людей не было ни отца, ни матери,
большинство людей было сиротами, начинавшими работать, как только прекращалось
кормление молоком, появлялась речь и способность хождения. «Ребенок» -- это
одновременно и раб, и способный работать, и сирота, отрываемый от груди и
превращающийся из простой собственности в собственность, способную что-то
делать, но одновременно и требующую питания и иных забот хозяина. Ребенок – это
уже дееспособное, но еще безответственное существо.
Переход из дитяти в ребенка
осуществлялся где-то на уровне 4-5 лет, а, возможно, даже и раньше – в 40
месяцев: в большинстве верований и религий этот возраст отмечен как самый
важный в жизни человека. В этом возрасте происходит акт самоосознания и
отделения себя от внешнего мира, а, точнее, расщепление сознания на внешний и
внутренний мир, с тем, чтобы потом, всю жизнь, мучиться вопросом: так какой из
этих миров является отражением другого? Где реальность – не сон ли этот мир и
не снюсь ли я сам себе? И попутно тут же – не есть ли в старости, в
предссмертные сорок месяцев акта отождествления себя с миром (мы так и говорим
– отошел с миром) и последующей в смерти аннигиляции двух миров? Не знаю, не
знаю... Сорок месяцев – это возраст
рождения и вознесения Малхиседека, рождения Будды, это возраст Спасителя,
упоминаемый в Апокалипсисе. Увы, это еще тот возраст, когда несчастных из
чистилища домов ребенка переводят в ад детских домов для умственно отсталых.
Не зная этимологии слова «child», не берусь судить об английской версии (повидимому, это
слово как-то связано с приплодом скота и скотообразной массы рабов), но русская
версия исторического взросления детей мне кажется более или менее достоверной и
возможной.
Мы все оттягиваем и оттягиваем наше
несовершеннолетие и взросление. Меж нас все чаще бродят тридцати-сорокалетние
ребята, уже вовсю работающие, но все еще несамостоятельные. А ведь всего сотню
лет назад сорокалетние считались зрелыми и даже преклонных годов, уважаемые
застарелые акселераты.
Наконец, последнее возможное последствие
предстоящего постарения общества.
Именно старикам, лишившимся репродуктивности,
будет принадлежать инициатива легализации клонирования человека и создания
потомства не примитивными, но уже не работающими средствами, а с помощью генной
инженерии.
И тогда настанет эпоха старческой аристократии,
гегемонии старейшин и бессмертных, а само общество превратится в атомарное
стадо «всех без всех».