В клубах одинокого пара

Яростной синевы и свежести океан. Упругий ветер и тяжеленные, как занавес в Большом, как голова после вчерашнего, волны еще не утихли от ночной бури и брани. Песок набух, беременный от воды, будто глаза нарочно обиженной. Ранний депрессанс сменяется утренней ностальгией: «А не махнуть ли в баньку?»

Есть какая-то горькая гордыня в утренней одинокой помывке в бане в воскресенье. Богобоязненный Женя – в церкви, безработный Паша красит чей-то дом за наличные, морские компьютерщики напарились вчера. А мне – кровь из носу – приспичило именно сегодня.

Гулко и пусто в тренажерном зале. Гремит растренированное за ночь железо. С моим английским запомнить, как это все называется, невозможно скушно – и я придумываю снарядам новые названия. Первый – «Самсона-мать»: стоишь между двумя стойками и таскаешь одновременно двумя руками натянутые стальными блинами тросы, пытаясь повторять движения Самсона, обрушивающего на себя и филистимлян купол. Есть тут еще «крест Азаряна», «акула на молитве», «Сизифов отдых», разные другие прибамбасы – через сорок минут даже немного запотеваешь и вполне разогрет к сауне, кстати, и она разогрета.

Сидишь себе в позе «Христа в пустыне», Крамского, кажется, и спокойно так размышляется о том, как и почему мы дошли в свое время до матриархата. Оно, конечно, ученым все это давным-давно известно и описано, и даже включено одним из вопросов на экзамене по всемирной истории КПСС, но ведь хочется, хотя бы в бане, и самому подумать.

В том далеком троглодитском детстве человечества, в пещерных городах, входы которых были завалены жердями от волков, медведей и тигров, падких до сладкой человечины (от этих жердей и пошло слово «город») сформировалась так называемая бушменская социальная модель: вождь-жрец-воин-шут. Эта четырехзвенная модель по сути является организационным принципом любого современного цивилизованного социума и прослеживается на протяжении всей нашей истории: чем примитивней и жестче общество, тем явственней проступает эта бушменская модель. Тюрьмы с их обнаженностью человеческих отношений воспроизводят ее с топографической точностью, поэтому, а также в целях лучшего понимания, будем в дальнейшем пользоваться устоявшейся терминологией тюремной интерпретации бушменской модели: «вор-рог-мужик-козел». «Вор» («вождь») не работает и имеет две пайки. На заре антропогенеза «вождь» был владельцем гарема самок. «Рог» («жрец»), ведя уединенную и загадочную для остальных жизнь, стучит богу тюрьмы или Богу – это не важно, а важно, что стучит. И тем держит всех, включая «вора-вождя» в страхе. духовном подчинении и недоумении, за что и имеет двойную пайку или, как принято говорить. десятину. «Воин» («мужик») пашет и работает за свою пайку, достаточно беспросветно, весь намотанный ему срок жизни или наказания или жизни как наказания. Наконец, «козел», он же «обиженка», он же «чушок», он же «параша», он же «опущенный», он же еще тысяча таких же имен («шут») пайки не имеет вовсе, потому что сам – пайка для рышущего вокруг завала пещерного медведя, волка или тигра, смотря по обстоятельствам. Он тот, кем жертвуют ради вождя или «бога», «рог» которого также заинтересован в своей безопасности, как и непринадлежащий «богу» «вор» (не отсюда ли божественность власти, столь выгодная и нужная и «ворам» и «рогам»?). Если «козлы» -- это молодые неприкаянные самцы, то мужиками в этой схеме были женщины. У самого костра сидели вожди, где-то в укромном месте – роги, мужики же сидели достаточно близко к огню и, помимо возни с порослью, еще поросшей шерстью, мастерили из косточек, достававшихся им (большие кости с большими кусками мяса, естественно, доставались вождю, который обглоданное не выбрасывал, а подкладывал под себя – так, повидимому, и возникла идея трона как возвышения над толпой), а также из подвернувшихся камушков и прочего мелкого материала, разные поделки – крючки, кресала, наконечники, иглы, грузила, бижутерию.

Тут мысль прервалась: пошел обильный процесс потери веса и шлаков – в три ручья. Какой там писать? – выжить бы! В этом сладостном мороке мне и вспомнился недавний (всего около десяти лет тому назад) опыт.

Когда началась перестройка, и все вокруг посыпалось и повалилось, я понял, что спасение страны – не в политических преобразованиях и экономических реформах, а в создании новой культурной парадигмы, единственный способ формирования которой – образование. И я носился по всей стране с идеей частного гуманитарного университета и читал, читал, читал самые разнообразные курсы: по истории коммерции, маркетингу, рекламе, менеджменту, биржевому брокерству, финансовому и банковскому делу, пенсионному и страховому бизнесу, герменевтике, регионалистике, географии для негеографов, социальным технологиям и социальной инженерии, теории и практике винопития, предпринимательству – я готов был читать про все, сочинял учебные игры и тесты, начитывал огромное количество литературы, бешено образовывался сам и образовывал других: сотни и тысячи людей, от старшеклассников до закоренелых партократионов, в Москве и Питере, в Шлиссельбурге, Тольятти, Кобрине, Вологде, Верховажье, Калининграде, Якутске, Симферополе, Ялте, Бийске, Горно-Алтайске, Каменногорске – всех точек сейчас уже не упомнить.

Тогда же я был увлечен и социологией. И проводил огромное количество различных тестов в своих аудиториях. Под влиянием статьи «Тюремная демография» Самойлова, я использовал трехзвенную социальную модель «вор-мужик-козел», игнорируя «рога», а потому получая часто результаты, самому себе непонятные.

И среди этих разнообразных тестов и игр было три, проводившихся сразу друг за другом и призванных подтверждать и дополнять друг друга.

Первый, самый простой: надо ответить на вопрос «Какое мясо вы предпочитаете – на крупных костях, на мелких косточках или безкостное?» Лидеры и вожди обычно выбирают первое, середина, мужики – второе, а козлы-аутсайдеры – третье. И статистически это так и есть на самом деле, с весьма несерьезными отклонениями.

Второй тест – настоящая психодрама, сопровождающаяся порой потасовками. Я прошу всех построиться в три шеренги (в этом пока нет никакой психодрамы). Когда шеренги построены, я отбираю лидеров каждой и прошу их построиться в шеренгу, то же – с середняками, то же – с последними. Конфликты возникают везде: в группе лидеров никто не хочет уступать свое лидерство и уж тем более быть аутсайдером, в группе середняков все рвутся быть в середине ряда, а среди аутсайдеров никому неохота быть супераутсайдером. Но построение все-таки заканчивается и мы получаем девять динамических рядов:

- лидерские лидеры, лидерские середняки и лидерские аутсайдеры

- середняцкие лидеры, середняцкие середняки и середняцкие аутсайдеры

- аутсайдерские лидеры, аутсайдерские середняки и аутсайдерские аутсайдеры

Не стоит утомляться социально-психологическими характеристиками каждого типа – по большей части, это – грустные и даже обидные описания.

Третий тест – карточный. Я последовательно открываю случайным способом двадцать карт из колоды, а тестируемые должны предугадать цвет – черная или красная карта.

Козлы и мужики обычно показывают результат в пределах 8-12 угаданных карт, что составляет норму. А вот среди лидеров часть угадывает 13 и больше карт (что мне тогда казалось соответствующим их лидерству), а часть – удручающе низкие результаты (7 и менее). Только теперь я могу сказать, что именно здесь и проходит грань между «вождями», не способными предугадывать будущее за счет ярко выраженной харизмы в ситуации настоящего (ведь они лидеры действия, которое всегда актуально), и «жрецами», которым дано видеть будущее (один из тестуемых работает сейчас в каком-то гималайском ашраме тамошним богом и готовится к интервью на Будду).

И еще я обратил внимание на то, что женщины и девушки обычно становятся лидерскими, середняцкими или аутсайдерскими середняками…

На этом воспоминании я вываливаюсь под душ и долго млею под холодными освежающими струями, до глубокого просветления и пятнистости шкуры.

Что должен был видеть, чувствовать и знать мужик в той троглодитской пещере нащего светлого прошлого?

Этот мужик, являющийся женщиной, практически не обращал никакого внимания на вертящихся, юлящих и скулящих у входа козлов: социальная справедливость требует безразличия и равнодушия к жертвам социального устройства (у американцев презрение к лузерам воспитывается с утробного возраста). Но вот по отношению к вождю и жрецу (вору и рогу) должны были развиться две принципиально разные позиции, которые условно можно назвать позициями Гюльчатай и Пифии.

Гюльчатай стремилась быть первой и любимой самкой вожака, перейти из гарема к костру и сесть рядом с вожаком и оставаться там наподольше. Именно Гюльчатай придумала позу «лицом к лицу», чтобы самец видел ее первобытную красоту и красоту ее страстей («Гюльчатай, личико-то открой!») В отличие от нее Пифия отправлялась на поиски уединенного ложа жреца и, найдя его, пристраивалась к нему, становясь оракулом жреца (именно Пифии принадлежит, вероятно, приоритет в оральном сексе и в изобретении позы наездницы). Гюльчатай ищет опору в физических кондициях вождя и надеется на собственные физические совершенства, Пифия уповает на таланты жреца и стремится к пониманию говоримого им.

Обе, и Гюльчатай и Пифия, становятся авторитетами в женской толпе мужиков.

И наличие, институализация этих двух социальных ролей постепенно обращает общество в матриархат.

Однажды, в ночь с 25 на 26 октября (по старому стилю) 17-го года от сотворения мира, Гюльчатай и Пифия становятся сексуальными партнершами. И с этого момента они начинают понимать бесполезность, ненужность, декоративность и вождя и жреца.

И они вытесняют (убивают, изгоняют) своих кумиров и занимают их места. Отныне в семейной жизни общины Гюльчатай становится мамой, а Пифия – матерью (это различие между мамой и матерью продержалось аж до времен Римской империи – храмы матерей, то есть сестер мам, сохранялись и посещались, особенно при рождениях). Мама рожала и вскармливала, мать – воспитывала и образовывала, порой весьма сурово и безжалостно.

Основную массу самцов, козлов, новые лидеры быстро загнали в стойла (чтоб не насильничали друг над другом и не калечили-убивали друга друга, потому что скотина – она денег стоит), превратили их из стаи в стадо, послушное, терпеливое и покорное в работе и сексе, который, кстати, за счет сороканедельной удаленности между зачатием и разрешением от бремен совершенно необязательно связывался с деторождением.

И настал матриархат.

Второй заход обычно не так продолжителен и драматичен, но все-таки приятно пострадать, если принимаешь страдание не за народ, а просто так, от хорошего пару. Второй заход (второй стакан, вторая заварка, вторая теща, вторая жизнь, вторая смерть) проходят всегда лучше, правильней, спокойней, уверенней, почти профессионально. Именно поэтому мы повторяем и по второму и по третьему и по надцатому разу. Второй заход истов, а ведь в корне этого слова – истина.

Матриархат, так подозрительно смахивающий на нынешние времена, насыщенные лесбиянками, феминистками и жертвами феминистических выкрутас -- гомосексуалистами и онанистами, а равным образом, бэбиситоршами («матерьми»), «мамами», у которых – никаких реальных функций по отношению к собственным детям, свободными и независимыми женщинами Востока, Запада, Юга и даже Крайнего Севера, которые так и не могут найти прелестей в своем гордом одиночестве, этот матриархат, как явное тупиковое заблуждение, должен был кончиться тем, чем он и кончился – патриархатом, но что было такого безнадежного в матриархате и по какой схеме он иссяк?

Тут может быть несколько версий. Вот одна из них.

У одного из Энгельсов мы в эпоху исторического материализма читали, что матриархат умер при переходе от общинно-родового строя к классовому. А классовое общество изначально формировалось вместе с ремеслами, профессионально. Профессии же раздавал Прометей. Вместе с огнем он украл их у Гефеста, строгавшего в тот час вместе с Афродитой свое чадо – Гермафродита, казавшегося этим двум богам чуть ли не новой исторической общностью людей и человеком будущего.

Разложенца Прометея, естественно, вытащили на ковер:

- Прометеюшка, ты куда ж ремесла-то все попер?—с елейной яростью и свистящим шепотом спросил его, возможно, Зевс.

- А я людЯм их…

- Да за такое, козлик ты наш, мы тебя, сердешно-сизокрылого, ты ж нам, попросту говоря, всю гинекократию порушил, мы тебе такую темную щас устроим – проклянешь свое бессмертие.

Другими словами: матриархат, все эти царицы и жрицы, требуя от своей мужской скотины все более сложных, тонких и разнообразных услуг и функций, стали могильщиками сами себе, а цари и жрецы патриархата шли по экстенсивному захвату нового человеческого и любого другого материала, не заботясь о качестве, потому что знакомый им Гегель сказал, что когда- нибудь количество все-таки перейдет в качество

Разумеется, это – ерническая версия. Но вполне возможны и более строгие:

В новой социальной организации пропали «козлы» -- они перешли из социума в вещи. Организация потеряла устойчивость и стройность. Отсутствие социального дна прекратило всякий прогресс, общество лишилось пассионарности и страха падения. Только стремления попасть наверх, оказываетс,я губительно мало: непременно нужен еще страх не оказаться в самом низу. Мы на самих себе, на советском народе, осознали, как еспомощны люди безрискового общества. В СССР борьба с богатыми закончилась тем, что истребили нищих. По своей структуре это было настоящее матриархальное общество с «мамой»-начальником и «матерью»-парторгом в каждой ячейке общества. И, как и в матриархате, это было однополое (а, стало быть, бесполое) общество, где «секса не было», беременность рассматривалась как болезнь, а самих детей приносили аисты предприятия образцового обслуживания «Крылья Советов» -- и вместо сердца пламенный мотор.

Отсутствие или почти полное отсутствие мифологии матриархата подтверждает тот очевидный (а потому и необидный для женщин) факт, что по крайней мере на заре человечества воображение и креативные способности были вменены не им: так надо было по проекту антропогенеза. Пустотное, немифологизируемое существование скушно и потому недолговечно...

Хорошо после бани, особенно первые два месяца – гласит затертая народная шутка. Чувствуешь себя весенней змеей, только что поменявшей старую шершавую кожу на шелковистую новую, а потому змеей нежной, беззащитной и ранимой любым счастьем и любой любовью. Слегка касаясь грешной своими грешными, плывешь в свой медвежий, чтобы пожарить вечно молодую американскую картошечку «голден юкон» – и не на олифковом или каком еще машинном, а на нашем постном масле, жарко пахнущем семечками, да со знатной селедовкой, плотоядно закатившей свои белесые, от шкуры и костей освободишь ее, сермягу, нарежешь так тоненько, так жалобно, репчатым присыпишь, тем же незабвенно постным обольешь, родимую, достанешь запотевшую, вяло текущую от сильного переохлаждения: «С легким паром, паря!». Мне со второго этажа видно, как побежали на понедельнишную работу японцы с австралийцами, суетанты нетерпеливые, а в моем наивно-голубом окне февральские склоны салатной свежести внятно говорят: будь счастлив, даже захлебываясь от горя, будь счастлив, – быть счастливым в счастье немудрено, будь счастлив и в несчастьи, всегда и во всем. Потому что счастье – в мудрости.