Чубайс поправил перо, подвернул фитиль в лампе-молнии с зеленым, давно нечищенным по случаю отсутствия очередной жены, абажуром, запустил пятерню в огромную лысину – пятерня помнила о бывшей когда-то жесткой рыжей шевелюре и потому слегка проскользнула в затылочные дали – из пустоты этого места само самой зачесалось в недавно запущенной бороденке, он прищурился с доброй лукавинкой в усталых уголках глаз и прошептал, подбадривая сам себя: «Ну, Анатося, сука, падла, давай!» -- и сами собой потекли первые строки.
Через некоторое время он осекся: как же дальше то? Ах, да, вспомнил он, нужен статистический анализ. Тот-то был – адвокатишка-недоучка, а он-то – кандидат экономических. Без статистики никак нельзя. Он потянулся было к томику «Народное хозяйство РФ», но тут же отдернул руку, вспомнив, сколько было заплачено руководству ЦСУ за каждую нужную цифру. Нет, тут только безмозглый юрист может довериться таким данным: брали-то не только центральные верхи, но и районные низы статучета и контроля. Коррупция заела, с досады подумал он и посмотрел в промерзшее толстенным узорчатым льдом окно. Там, в пурге и печали сибирского запустения смутно угадывалась громада Саяно-Шушенской, первенца совместного американо-китайского предприятия по распилке льда и продаже его японцам в счет долгов РАО ЕЭС узкоглазым акулам развитого.
«А ведь как
хорошо, как нежно и романтично все начиналось» - вспомнились ему питерские цветы: гвоздики, розы и эти, как
их, забыл уже, такие махровые все из себя, по два с полтиной штука в розницу,
по два с полтиной сотня оптом: собственно, на этой скупой мужской разнице он и
сделал себя. «А не написать ли эту книгу в стихах, как «Муму» Пушкин?» --
помечталось ему, но он тут же вспомнил, что стихов сочинять не умеет, а любимую
«Муму» кто-то еще в аспирантуре зачитал. «Сволочи» -- незло подумал он и
продолжил увернувшуюся было мысль о приватизации: «Капитализм есть нашенская
власть плюс приватизация всей страны, шаг вперед, два ваучера назад».
Теперь писалось
легко, размашисто, как у следователя при добросердечном и добровольном. Опер
ему тогда попался отпетый: безнал не брал, а над гэкаэсками просто смеялся.
Ничего, срок когда-нибудь кончится или амнистия прийдет, товарищ, верь, взойдет
она, – и тогда можно будет первый съезд
собрать, хорошо бы где-нибудь в Брюсселе или Лондоне. Только без этих, без
Бунда, без безродного жидо-масонства, хватит с него и Березовских и Гусинских,
«олигархии всех стран, объединяйтесь!» -- долой глобализм как высшую стадию
сионизма. Мы еще напишем «Государство
и девальвация», еще будут «Как нам реогранизовать Газпром» и «Лучше меньше да
налом» -- шептали его ненасытные губы, а в сердце стучался пепел Павки:
«учиться, учиться и еще раз учиться». Впрочем, кавычки он не признавал, считая,
что любая мысль его, а если кто другой сказал, значит – ворованное у него.
Электричество должно быть электрическим, убежденно написал он и, слегка
подумав, добавил, а энергоносители энергоносными.
Он даже не
заметил, как перо долетело до роковой семнадцатой страницы. Здесь он
остановился, потому что понял, ясно и безукоризненно, что это конец.