А. Левинтов
Некоторые осторожные соображения по поводу инноваций в сфере гуманитарных технологий
Нет такой ложки меда, в которую не вошла бы бочка дегтя: романтическому энтузиазму и поэтическому задору молодых и симпатичных, просто, чтоб оттенить их молодость и напевность мысли, должна быть противопоставлена кислая и кривая усмешка отживающей плесени, скрип тех самых пней антиразвития, что мешают бежать вприпрыжку в светлое будущее.
Если отбросить красивые, но ничего не значащие метафоры «гуманитарные технологии как производство новых смыслов», «инновации – новый способ думать и делать» и т.п., то смысл инновационной деятельности весьма подозрителен, а уж «гуманитарные технологии» и вовсе кажутся опасной затеей.
Итак.
Инновация есть социально и общественно значимое внедрение: новых товаров и услуг, связей и отношений, образов и логик, способов действия и методов решений, ценностей и целей – продолжать ли?
Возникает законный вопрос, и не один: а что делать с действующими и существующими? Имеется ли равнозначная рекламе, маркетингу, PR-у и предпринимательству институализированная система оценки, утилизации или хотя бы штабелирования «отработанного»? Почему «новое» априорно лучше старого и действующего? Что такого удалось написать сногсшибительного на компьютере писателям, художникам и композиторам, по сравнению с их предтечами? Какие суперновости удалось передать по Интернету? И чем бигмаг лучше расстегая? – Поиски нового, как мне кажется, чаще всего – от пустоты настоящего, но не вокруг, а в себе. Постоянно
меняя декорации своего существования, мы лишь индульгируем невзрачную (и потому алчную, как толпа) пустоту самих себя.Всякая инновация, увы, растаптывает наше прошлое, а, следовательно, замазывает и замыливает от нас наше прошлое и нашу культуру. К сожалению, тоже самое она производит и с будущем: ведь инновация выгребает и вычерпывает сегодня завтрашние и будущие ресурсы и потенции: заняв территорию (пространство, людей, финансы...), инновационная программа или проект тем самым закрывает потенции других продолжений и будущих, число которых, как правило, более одного, а эффективность (ценность, полезность) каждого нереализованного будущего по закону всемирной подлости выше избранной реализации.
Возникает, в силу отсутствия настоящего или, по крайней мере, отсутствия перфектного настоящего, ситуация, известная еще Экклезиасту: «все суета и затеи ветренные».
Ради несовершенства сегодняшней сиюминутности, злобы и оскала дня, мы жертвуем собственное прошлое и закрываем перед собой восхительный веер возможных будущих...
Живя в в самом пекле технологий, жарясь сразу на нескольких сковородках этих технологий, включая гуманитарные, должен с грустью заметить, что нетехнологизированный мир – гораздо лучше и интересней, а нетехнологизируемый – еще и свободней. Цивилизация, зашедшая в технологический тупик, теперь застряла в горьком и пока безвыходном недоумении – что ж мы с таким веселым ржанием рвемся догнать и перегнать?
Всякая технология и технологизация есть довольно неуклюжее надругательство над тайной и таинством свободы, естеством и природой не только пррироды, но и человека. Гуманитарная же технология (боюсь оказаться пророком) порождает фашизм и – то ли строится на подспудном человеконенавистничестве, то ли питает его – вам точно охота знать, что именно чему причина?
К тому же технология по сути своей инфраструктурна: она паразитирует на инфраструктурах. Это означает, что России, инфраструктурному вакууму, технологии и не грозят. Реальную угрозу составляют разговоры о технологиях: они – питательная среда для фашистких переворотов и захватов власти. И не надо при этом кивать на различного рода проявления государственной или политической власти: эти – всего лишь семечки по сравнению с властью пивных королей и майкрософтов женских прокладок.
Предродовые потуги еще незабереневшей девушки, выдающей эти потуги за образец воспитания малолетних – вот что мешает России и ее юной поросли родить, забеременить и даже понравиться какому-нибудь импортному или самопальному добру молодцу.
Мы все к Америке примериваемся, на худой конец – к Европе но только – в целом, а не к французским и немецким лилипутам и недомеркам), на самый худой – к Китаю. На этом фоне как-то неловко упоминать Словению, начавшую свою новейшую историю с политической победы инновационной партии,
принятия инновационной конституции и соответствующего кортежа законов. Ныне эта, не существующая в сознании российской интеллигенции страна занимает ведущую позицию среди всех стран Восточной Европы, по уровню доходов, благосостояния и свобод не уступает соседним Италии и Австрии, а по консолидации общества может служить образцом для подавляющего большинства стран Старого и Нового Света. В России об инновациях начали говорить также лет пятнадцать тому назад. За это время страна сильно продвинулась в налогообложении, обессмысливающим любую инновацию, в таможенной политике и таможенном праве, достигших исторических пределов 11-13 веков раздробленной Европы, в законодательстве, вытеснившем на задворки теневой экономики фактически любой бизнес. К этому прогрессу надо добавить, что не менее половины населения мечтает о прошлом (не только советском, но и досоветском), ориентируется на прошлое, стремится и действует в направлениии возврата к прошлому, а потому – как черт ладана боится всех этих развитий, поновлений и реформ.Беспросветная наивность нынешнего «пиара», балансирующего между невежеством и невинностью, заключается еще и в том, что он, «пиар», берет на себя ответственность за инновационную деятельность: это смело, необычно и еще никому в мире не приходило в голову: даже такие заправские инноваторы, как Билл Гейтс и Генри Форд, никогда не мыслили себя «пиаром».
Единственное, чем более или менее овладел нынешний «пиар», так это манипулировать несвежим после вчерашнего общественным сознанием – невелика заслуга и еще меньше – умение.
И чего это мы все пытаемся удивить собой мир (а мир чаще содрогается от наших попыток, чем удивляется? И почему бы нам не перестать думать о себе и мире и не задуматься просто о себе? Глядишь – и врать и обманывать самих себя разучимся.