Как устроен человек

СОКРАТ: Но, Алкивиад, легко ли это или нет, с нами происходит следующее: познав самих себя, мы одновременно познаем заботу, в которой нуждаемся, а без такого познания мы никогда этого не поймем.

Платон «Алкивиад 1»

Данная – даже не статья, а заметка – лежит в одном ряду со множеством других моих материалов, посвященных проблеме и теме человека. И, я уверен, что никогда не исчерпаю эту тему, даже для себя, потому что эта тема и вменена нам как неисчерпаемая по принципу устройства и назначения человека.

Разумеется, каждый из нас никак и никогда не отождествляет себя как человека с собственным телом и организмом: мы охотно и безразжельно считаем их своими, но не собой. Это признание присуще даже детям, настолько смелым в своем понимании, что спокойно бросающимся на всякий и любой риск. Дети беззаботно и беспечно уверены в чем-то ином себе, а потому, например, детский суицид имеет самые вздорные причины или вообще беспричинен, из чистого любопытства: а что, если я умру?

Мы пытаемся всмотреться в самих себя, но зеркало, даже самое чистое – замутнено для нас всякими мелкими деталями нашего тела: морщинами, цветом кожи, неровностями радужной оболочки, мы безуспешно вглядываемся в эту муть деталей, пытаясь проникнуть за них – почему мы всматриваемся, а не вслушиваемся, не вдумываемся?

В каком-то диалоге Платона я давно-давно прочитал, что Сократ переинтрепретировал слово «человек» как «очеловец», как существо, ловящее глазами – что?

Мы пытаемся уловить своим взглядом собственную душу, хранимую или томимую где-то в наших недрах. Но взгляд и поиск этот втуне и сокрыт тьмою зрачка. И тогда мы всматриваемся в чужой взгляд, находя в чужом зрачке собственное отражение. Этот поиск себя мы обычно называем любовью, потому что, тот, в чьи глаза всматриваемся мы, всматривается в нас и мы обмениваемся увиденным самыми нежными и сокровенными словами. Ведь даже в скотстве отношений продажной или случайной любви выскакивают из нас интимнейшие слова и чувства.

Взгляд любви, душа в душу, уже более осмыслен, но мы, тем не менее, неудовлетворены его полнотой и ясностью, мы ищем такое зеркало и такие глаза, чтобы видеть лучше.

Этим совершенным взглядом обладает для нас Бог. И совершенно неважно: он видим или невидим, мы видим и ловим его взгляд: на иконе и даже у деревянного тотема-истукана самое важное и впечатляющее – глаза, взгляд. Это притягивает и завораживает нас, заставляет остановиться и задуматься.

Ни разу не был ни иудеем, ни мусульманином, которым запрещено изображение Бога, но почему-то мне кажется, что и они, обращаясь к Богу, ищут его совершенный и грозный (в силу нашего несовершенства, а вовсе не по природе своей) взгляд.

Что же мы ищем и что видим во взгляде Бога на нас? – Добро. Мы видим там прежде всего Добро, заключенное и имеющееся у нас или в нас. И в этом – высочайшее утешение. И это – высочайшее богатство. Даже неверующий и самый отпетый атеист втайне ищет Бога, называя его, по своей атеистической дурости и наивности, то Высшим Разумом, то «я сабя под Лениным чищу, чтобы плыть в революцию дальше» -- но ведь чистит же, очищается, освобождая заключенное в себе Добро от мишуры и грязи зла.

Никогда я не был также и зверем, а потому не берусь утверждать, что они, звери и птицы, не видят Бога. Вполне допускаю, что видят – все же твари Божии и созданы Им не как безделицы.

Но мы свой взгляд в Бога утверждаем членораздельно: мы разговариваем с Богом, мы – Его собеседники. Вослед Ему мы повторяем слова Его – и это и есть молитва, «Отче наш», «Верую», «Богородица, Дево, радуйся» и все другие известные нам молитвы, данные нам и повторяемые нами слово в слово, без искажений, чтобы молитвой утвердить видимое нами от Бога Добро в себе.

Совсем иное – мольба, говоримая нами от своего имени, произвольная, отражающая наши нужды и несовершенства, мы молим Бога о том, чего не имеем, что видим только в Нем, но не в себе. Мольба – это дефектная ведомость наших несовершенств, увиденных нами.

Можно также сказать, что в молитве мы познаем некие идеи, вечныен и чистые, в мольбе же таятся наши мысли, познающие эти идеи. Именно поэтому слова молитвы для всех одни, а мольба отражает лишь наши мысли, несовершенные относительно идей, как несовершенны мы перед Богом.

Человек, стало быть, есть отражение Бога, способное улавливать Его образ, слово и идею, и тем – видеть, говорить и мыслить.