«Бог шельму метит» -- говорим мы.
Этому выражению всего около трехсот
лет в нашем языке. Пришло оно вместе с
петровским онемечиванием. Немецкое der Schelm означает «плут», и для
русского человека немец – не только немец, немтырь, неспособный говорить
по-русски, но и еще, по понятной неприязни к новым господам и порядкам, плут,
шельмец, существо скользкое, алчное и вороватое. Здоровый крестьянский и
континентальный дух русских городов, в сущности, больших деревень, делал
жителей ядреными, с чистыми лицами, в противовес угрям, прыщам и прочим
отметинам болотно-промозглого балтийского климата на телах и лицах немчуры.
На каком шемякином суде Божья
отметина и метка дьявола совпали в человеческом сознании, трудно теперь
сказать. Уже в Древней Греции гений, владеющий человеком, назывался «дайменом»,
демоном. В старые добрые времена инквизиция эти же, собственно, Божьи отметины
приписывала дьяволу. Родинки, пигментные пятна, «дикое мясо», вообще, любые
неточности и шероховатости служили для инквизиторов вполне добросовестными
доказательствами «печати дьявола» в ходе сговора с ним.
Со времен
инквизиции всякий подозрительный и из ряда вон выходящий тщательно обыскивался
и обозревался на предмет печатей дьявола. Под подозрения подпадали и шибко
умные и чересчур красивые и особо умелые и даже явно невинные младенцы (тут
Бого- и судобоязненные мамаши могли в религиозном рвении или по другим темным
мотивам сдать свое чадо). . Виновные в
опасных связях новорожденные и более
чем невинные младенцы шли вместе с матерями (если те сами не сдавали своих
детей) на казнь или иное наказание.
Вопрос об отмеченности, сегодня
кажущийся несерьезным (но только сегодня и совсем недавно!), если речь идет об
отметинах на коже, но становящийся сразу же витальным, когда мы переходим к
другим измерениям человека.
Отмеченный
способностями, талантом, гениальностью – несет это и как дар и как наказание,
прилюдно расплачиваясь за свой талант – непониманием, улюлюканьем, завистью, а
наедине с самим собой – снедаемый недовольством, неудовлетворенностью, страданиями,
честолюбием и неудобствами характера.
Серость, эта
пыль истории, не отмечена ничем, она приходит и уходит незаметная и
незамеченная. Для серости существуют маленькие удобства жизни и понятная кашица
удовольствий. Например, американская массовая культура, полностью воплотившая
серые мечты серого большинства человечества: пластиковое серебро и бумажный
фарфор в доме, бетонные ангелочки во дворе и на могиле, многоразового
пользования поликонфессиональный Бог. Все это не имеет дефектов и различий, без
которых серо-монотонная одноразовая жизнь безопасна и неутомительна.
Человеческая серость, кроме того, – материал и продукт статистической
психологии (столь любимой в Америке): тебя тестируют сотней вопросов типа: «в
какой руке вы обычно держите туалетную бумагу?», после чего заносят в
классификацию и могут с точностью до одного квадратного дюйма предсказать твое
поведение и предугадывют твои действия в самых
неожиданных ситуациях, вплоть до (но не включая, конечно) ситуации
отсутствия туалетной бумаги, и дают тебе полновесные характеристики, диагнозы и
рекомендации: «вы склонны к суициду, но вы можете избавиться от этой мании
хирургически, вот вам направление» или «вы – законченный алкоголик, мы
рекомендуем вашей жене бросить вас, а детям – оформить отказ от вас, вам
рекомендуется небольшая хирургическая операция – вот направление».
Меченый – всегда
из ряда вон и потому для окружающих его и обделенных отметиной его присутствие
оскорбительно и несправедливо (но только для окружающих, для дальних же по времени
и расстоянию это суждение отсутствует): «как же так – ведь мы с ним с одной
грядки и на одном горшке в детском саду сидели, и по химии у него был трояк, а
у меня – твердая четверка, и на доске почета я три раза висел, а он – ни разу,
а теперь – ему Нобелевскую, а мне что?».
Справедливость, согласно Платону и Сократу, –
высшая добродетель, что... сомнительно. Требование справедливости чаще всего –
изнанка зависти, а точнее – зависть – исподнее этого требования. Но пусть так,
пусть справедливость и впрямь – то, что делает людей равными перед Богом. Но
тогда я вот, что скажу: отмеченный, в отличие от неотмеченного, вдобавок к
своему гению, одержим демоном самопознания, он мучительно и настоятельно зовет
самого себя : к анализу, рассмотрению, ответу и на казнь самопознания, на
аутодафе изложения себя в словах, звкуах, красках или еще каким-нибудь
причудливым образом. Да это вообще – одно и то же: быть отмеченным талантом и
быть наказанным вхождением в себя. И это подлинно справедливо, потому что
человек неволен в своем таланте, но не имеет права зарывать его в землю и
обязан, нравственно обязан напряженно звать самого себя и страдать и мучиться
от самопрозекции.
Все доступное,
нормальное, стандартное, шаблонное – как китайские проститутки и их любовь – не
отмечены ничем, даже венерическими заболеваниями, которые к ним не пристают.
Меченый
старается быть последним – то есть, с одной стороны, выстраивает перед собой
как можно более длинный и долгий культурно-исторический ряд своих
предшественников, предтеч и истоков, а, с другой, -- берет на себя
ответственность быть последним, завершающим, а, стало быть, лучшим (вот истоки
вечной неудовлетворенности собой и своими результатами у отмеченных) в этом
долгом ряду культурных феноменов, в строгом соответствии с нравственным
императивом Канта.
Неотмеченный, наоборот, стремится быть первым – в спорте, на
работе, в семье и просто так – именно поэтому, не обладая ничем выдающимся и
заметным, он испытывает страсть к слухам и сплетням, стараясь быть первым
услышившим или услышанным. Для серого приоритет престижнее всего. И ни ради
чего, а лишь ради приоритета и престижа, они рвут когти быть первыми: при
раздаче слонов, на целине и БАМе, при покупке лотерейного билетика и новых
прокладок. На этом, кстати, вовсю играет реклама…
Тяжело и опасно быть отмеченным.
Меченный отмечен, заметен и даже замечателен – но сам он не всегда это замечает
либо замечает лишь свое уродство, ощущает себя гадким утенком, выбивающимся из
стаи серых уток и гусей.
Вольготно и привольно быть ничем и
никак не отмеченным, быть в толпе и из толпы, поглотителем новостей и прочей
информационной дряни, иметь ногу, шею и костюм одного, сорок второго размера, –
и спать спокойно по этому поводу.
Но вот, что удивительно: отмеченный
несет свои отметины – от Бога ли, от дьявола – и, в общем-то не ропщет,
понимая, что все равно от них, этих меток, не избавишься и шельмовать тебя все
равно будут. Неотмеченный же все угрызается отсутствием своей заметности и из
кожи вон желает, сохраняя безопасность своей серости, слыть отмеченным, и,
желательно, официально, с вручением в Кремле, фотографией на первой полосе и в
витиеватой рамочке на стене.