Все, хана: шишки полопались. Если уж и выбирать среди героев нашего времени и лишних людей, то я предпочитаю Сократа.

Я сижу в своей Марине при кошерной погоде, то есть – при постной, то есть – при пасмурной. Кругом такой туман, что не видно ни зги и сразу неохота идти на работу, чертовски неохота, как говаривал один завсегдатай и лирический герой Лефортовской тюрьмы.

Большинство моих коллег из числа мужских особей, звонком отговорившись от работы, впадают в безделье, а того хуже – в пьянство или даже болеют непонарошку. Я же предпочитаю путь Сократа: увиливать от государственных служб, но служить Отечеству. И потому хотя бы утро посвящается прорве.

Это удивительно красивое, звучное слово синонимично вещам весьма отдаленным, а потому понятие "прорва" потрясает нас своей шириной, глубиной, неограниченностью и емкостью. Как потрясает контраст: чем более громоздка и мордоворотна фигура, тем больше в ней монархизма, и наоборот, чем мельче и поганей тельце, тем сильней рвение души к абсолютной и монархической власти – до изнеможения и прорвы.

У нас прорва времени – у нас уйма времени (уйма близка тьме, тьмою же называли и бесчисленные рати, и боевые единицы, и единицы счета – кажется, 10 000, и тучу). У человека неверующего впереди прорва небытия, верующий, начиная с рождения, встает на путь к вечной жизни. Мы же, рожденные невпопад, долго блуждали, пока вышли к светлому месту и потому лишены ощущения прорвы и простоты веры.

Прорва так же бездонна, как и бездна. Однако у бездны чаще нейтральный (Маракотова бездна) или позитивный характер: бездна ума, таланта, шарма. Прорва – место прохудившееся, прореха, куда вкладывай-не вкладывай, никогда не заполнишь. Чечня – это прорва, и Газпром – это прорва, и все наше государство – это прорва, и беспредел – это прорва, и бюджет – это прорва, и Дума наша – алчная и жадная прорва, ненасытная харя. И заполнять все эти прорвы можно всем подряд: деньгами, горем, плевками, дурью – все будет мало и все равно дна не увидишь.

Это очень специфично и живописно: вот горы, а между ними – пропасть, провал, прорва. Но мы – народ равнинный и потому редко пользуемся этим словом, описывая рельеф (горный рельеф). Гораздо чаще употребляется гидрологический термин.

К своей смерти река стремится, если нет других привходящих факторов, ассимптотически, по гиперболе. Пока река молода и ее базис эрозии велик, она стремительно несется вниз головой, сметая преграды, вытачивая и спрямляя свое русло в камнях и скалах. Ближе к преклонному возрасту из нее начинает сыпаться алювиальный песок пляжей и кос, река начинает течь медленней, на ней появляются морщины старости, называемые излучинами. Река начинает петлять, путаться, терять смысл и направление своего течения. Излучины становятся все круче, их горловины сужаются, и в один прекрасный разлив река прорывает себе новое русло, новый путь. Это прорыв и называется переревой или прорвой.

А старое русло постепенно теряется, превращаясь сначала во временный паводковый водоток, затем – в старицу, затем – старичное озеро, затем – болото, затем – суходол…

На Москве-реке, у Южного порта имеется Перерва – она возникла относительно недавно. На перервах обычно течение реки убыстряется. Вот почему сюда сбрасывал супер-ворюга Лужков бесценный материал, извлеченный из культурной прорвы Москвы, из Манежной площади.

Есть на Москва-реке еще одна излучина, на полуостровной части которой расположены Лужники, Хамовники, Новодевичий монастырь, Пироговка с ее клиниками и медицинскими учреждениями.

Был в свое время такой фильм – "Прорва или Московский Парад". Стилизация предвоенной Москвы: порва всенародного счастья, прорва физкультурников самых разных полов, прорва чекистов, занятых бессмысленной дрессурой кобылы, прорва фальши и вранья, прорва ненасытного секса и прорва любви, прорва смертей и талантов, и вся эта наша суетная жизнь – прорва, ни дна ей, ни покрышки.

А еще было такое романтическое слово проран, куда сваливали героические строители сибирских гидроэлектростанций несметное число бетонных кубометров, чтобы перекрыть этот самый проран с кипящей, как мозг восставшего пролетариата, водой, а мы завороженно смотрели на все это с серо-черных экранов кинотеатров в ожидании, когда же, наконец, начнется настоящее импортное кино, на котором мы учились целоваться и предварять священнодейство хоть какими-нибудь, но пристойно-изящными дублированными словами, а наша рука уже робко ложилась на их руку, и, примерно, сюжет будет развиваться до касания груди, а дальше этой кульминации мы не шли, потому что не знали еще, куда идти, и нужен ли нам свет от этого прорана.

Хруст снега под ногами для меня, и ужас стылых рельс, и вой родной метели, и пьяный пот за хлопающей дверью, и эти исстрадавшиеся морды, и вся моя истерзанность души – такая жуткая и сладкая истома, такая прорва, нежная, как жизнь…

И, наконец, наша история – настоящая прорва. Она поглощает и наше долгое молчание о ней, и наше неистовое вранье, и все наши версии и реконструкции, -- у каждого из нас прорва правды о ней, и все мы -- прорвы знаний об истории своей страны, мы полны беспощадной прорвы! -- и бездонна она не потому, что уходит в какое-то там отдаленное небытие, а потому, что никто не хочет принимать эту историю за свою, а все мы лишь ищем в ней оправдания и обвинения – но кому?