Мы купили щенка.

Этакий плюшевый бульдожик-девочка.

Моя мама сказала, что она – кошатница. Мой муж сказал, что он с детства боится бульдогов, особенно, если они – собаки. Купи себе, говорит, карликового волкодава, левретку какую-нибудь, а мне не мешай, наши и так продувают. Мама моего мужа сказала, что ноги ее не будет в этой псарне. Мои дети сказали, что это наше дело, а их эти разборки не касаются.

Но мы купили этого щенка, у которого папа был венгерским чемпионом мира, а у мамы собачья кровь текла аж из Англии, из девятнадцатого века.

После этого я уехала на дачу на двенадцать дней. Я бы уехала на все лето, но теперь отпуска стали такие короткие, а ведь надо успеть еще что-то и по дому.

По телеграмме я приехала через семь дней – телеграмма эти семьдесят километров шла пять дней. Зато – Незалежна.

У нашего бульдога обнаружился энтерит.

Вся квартира – в газетах. Вонь стоит пронзительная и невыносимая. Муж уже неделю не ходит на работу, не спускает бульдога с рук, каждые три часа вкалывает ей лекарства, прописанные ветеринаром, а бульдожина, от которой остались кожа да кости, смотрит на него плачущими глазами и спрашивает ими:

- я буду жить, мама?

Когда через некоторое время мы приехали к тому ветеринару, он глазам своим не поверил, стал щупать собачий живот: там, оказывается, хитрым образом ее номер выгравирован и подменить ее или подделать невозможно.

Ну, конечно, первое время ее покачивало и пошатывало даже без ветра, от простого сквозняка или грубого слова.

Я ее безумно полюбила. А она – моего мужа. То есть, она всех полюбила и саму жизнь полюбила нечеловечески. И все ее полюбили, и не было никого, кто бы, увидя, не полюбил бы. Что только она не позволяла делать с собой детям! А как она их воспитывала! Заплачет малой, ему тогда пять лет было, а она ляжет рядом и давай выть. Он замолкнет – она замолкнет, он заканючит – она завоет. Да так жалобно: он и не плачет. И при ней – больше никогда. А она всегда при нем. С пяти лет малой не плачет и не хнычет.

Моя мама сказала, что она хоть и кошатница, но гулять с ребенком надо регулярно и кашу ей надо уметь варить. Так как гулять с собакой надо два раза в день, то мама моего мужа отспорила себе утреннюю прогулку, а также все выходные, потому что у нее ноги, и врачи рекомендовали ей гулять по нашему двору.

Муж был с ней предельно строг и требователен. Он почти ничего не говорил ей, только покажет раз – и все. И она после этого ни разу не войдет на кухню, когда мы едим, ни разу даже морду не положит на постель.

Всех его друзей принимала с покорностью неизбежного. Алик обычно прийдет, она в ноги ему – бух.

- ну, ты, студентка, не приставай к мужикам за пивом – и она опустит свой при родах обрезанный хвост и поплетется в свой угол и даже не посмотрит в телевизор, кто кому и каких шайб или мячей наложил.

Когда мы уезжали в Америку, все сложности были только с ней. Порода, национальное достояние и прочие примочки аж на двести долларов. Мы-то сами, кому мы тут нужны? Это только в дурной Америке, в Силиконовой долине программисты типа моего мужа нужны. А у нас – сало надо, гривны надо, доллары надо, а не программисты с их компьютерами.

Его мама все крепилась, крепилась, до самого Борисполя, а уже перед таможней тихо так сказала:

- собаку оставьте.

Я так до самого Сан-Франциско и проревела о ней. Мне моя мама долго этого в Америке простить не могла.

Найти квартиру с тремя детьми и одной собакой – я вам не советую. Правда, потом и менеджер и соседи утихали от ее характера, но все равно не советую.

А потом мы купили дом. Почти совсем ради нее, чтобы она могла жить по-человечески, а не по струнке. Как же она носилась по своему бек-ярду, по обоим этажам, по гаражу, по всему этому простору! Мы только и делали, что спотыкались об нее.

Говорят, хорошие люди долго не живут. Собаки тоже.

Она умерла от рака. Сильно мучилась и все смотрела мужу в глаза, хотя прекрасно понимала свою ситуацию: