Сейчас
уже и не помню, то ли деньги на счету скопились, то ли наоборот, кончились
досуха, но именно из-за них и за ними я решил слетать в Лас-Вегас. Времена у
нас пошли странные: кругом террористы, а потому авиабилеты чуть не даром стали
раздавать. Чем рулить десять часов, лучше промучиться в самолете один час, а на
сэкономленные время и деньги посидеть в казино.
Место мое
оказалось у окна, в случае чего выпрыгну туда, когда террористы по рядам пойдут
или уж когда совсем близко к земле будем падать. Рядом пристроилась старушечка, если на ней где-то бомба не висит,
то только на личико страшненькая, сухая, как блокадная воблешка. И ножками до
пола не достает.
Конечно, наша бабушка. И так видно, и на
регистрации я за ней стоял.
- Коля, -- на
всякий случай соврал я, представляясь.
- Тетя Катя, -- не менее бойко слукавила она.
- Тетя Катя, часом не в Лас-Вегас? – А куда еще
же? Но ведь разговор надо начинать с глупости, иначе тебе никто не поверит.
- Туда, сынок. Откуда будешь?
- Из Архангельска.
- А здесь?
- Да я в отпуск к сестре приехал. Она в Санта Розе
у мужа живет.
Старушка сразу успокоилась: не из местных.
- А я здесь, в Сан-Бруно живу, от аэропорта через
дорогу. В гараже у хороших людей живу.Я им заместо собаки и собаку их
выгуливаю.
И мы постепенно разговорились.
Бабушка летела по билету стоимостью в один доллар
в оба конца с приглашением из шикарного «Беладжио» на три бесплатных ночи плюс
сто долларов на разгон плюс два бесплатных ужина в буфете плюс один бесплатный
цирк Солейл – она умудрилась собрать всю возможную халяву: «Пенсия-то у меня
крохотулечная»..
- Давно в Америке? – до этого вопроса разговор
доходит всегда и почти сразу.
- Считай, больше полувека.
И пошел рассказ довольно банальный.
Тетя Катя оказалась из-под Харькова. Батя ее,
простой досоветский крестьянин, бросил это безнадежное дело в условиях
тотальной продразверстки со всех сторон и переквалифицировался в челноки,
которые тогда назывались мешочниками. Батяня таскался с салом по всей стране,
заворачивая шматы в портянки: не то что стырить – подойти никто не решался.
Так он и въехал в нэп на собственном сале, но ума
хватило ничего не делать и не суетиться. Когда колхозы начались, выдал Катеньку
за двадцатипятитысячника и дольше всех в деревне продержался на старых запасах.
Молодые очень кстати уехали в Харьков. Он пошел по
линии ОСОАВИАХИМа, а она – по линии ЗАГСа. Когда, наконец, пришли немцы, он был
принят на охрану железной дороги, а она – машинисткой в комендатуру. Это помогло им в 1943 эвакуироваться на запад
вместе с немцами, сначала в Польшу, а потом, в самом начале 44-го, в Германию.
Они поселились в Ганновере, он махал кувалдой на стапелях Ганноверской верфи, а
ей долго не везло.
Тут еще грянул сорок шестой: союзники стали
повально сдавать русских советским. Особенно тех, кто сотрудничал с немцами, то
есть честно работал, а не занимался терроризмом. Спасение было одно – и тетя
Катя забеременела. Тут же подвернулась пресвитерианская община из неведомого
Канзаса, взявшая их под патронаж.
Формальности заняли много времени, и Тата родилась
в Ганновере, за что так и не простила свою мать: всего бы две недельки
переждать – и родилась бы Тата американской гражданкою.
Прибыв в Америку с малышкой наперевес, новые иммигранты с удивлением обнаружили,
что их благодетели – вовсе не толстопузые капиталисты с Уолл-стрита, какими они
привыкли видеть американцев на карикатурах Кукрыниксов и их немецких братьев по
газетной живописи. Это оказались самые обыкновеннные крестьяне, почти
колхозники, к тому же на три четверти негры.
Благодетели обеспечили их жильем, мебелью и
утварью, даже какой-то полураваливающейся, но все еще на ходу колымагой, дали
работу: делать картонные ящики. С трудом, но на это можно было жить втроем.
Через год примерно сосед прибежал к ним с газетой,
где было объявление, что где-то в Калифорнии открывается русская шпионская школа. Так бывший
двадцатипятитысячник и осоавиахимовец стал вдруг учителем русского языка.
Работа оказалась вполне – и он даже смог понять
некоторые грамматические особенности родного языка, которые не мог понять в
своем школьном детстве.
К тому же у него открылся поэтический дар, и это
спасло его от запойного пьянства, процветавшего среди преподавателей школы.
Стихи были в основном злобные, но и их редко печатали в русских газетах
Америки, хотя русских в Америке тогда было очень мало, а русских, умеющих
писать хоть какие-нибудь стихи, -- почти совсем не было.
Поэтический дар сильно продвинул его по служебной
лестнице – ведь он почти не пил и признавалася за редкий талант. Уже в середине
пятидесятых они купили небольшой домик в Монтерее, с четырьмя отдельнами
входами, что позволило сдавать три из четырех комнат по
смехотворным для нынешних времен ценам, всего по 50 долларов в месяц с каждого
жильца. Супруг умер сразу, как только вышел на пенсию. Тата к этому времени уже
выросла, окончательно с ними разругалась, расплевалась и уехала со своим мужем
в Нью-Йорк, навсегда. От профессора русского языка осталась куча вставных
челюстей, коллекция рулонов туалетной бумаги, которые он систематически
приватизировал в казенном сортире, и несколько жалких тысяч долларов.
До пенсии тети Кати оставалось еще несколько лет,
английского у нее было – ровно на ближайший супермаркет и городской базарчик по
вторникам, и добрые люди посоветовали ей прикупить еще один домик, чтоб не
протянуть ноги.
Как только в далекой России началась гласность,
она, по совету умных людей, во-время и
выгодно продала оба домика, купила небольшой аппартмент комплекс в
Сан-Франциско, а вскоре, чтобы хоть как-то сводить концы с концами (пенсию тете
Кате положили просто смехотворную), второй, побольше. А, заодно, и
мобилхоум-парк на триста домиков: «Ты не поверишь, Коля, сколько хлопот и расходов
с этими мобилхоумами! И ведь каждый норовит не вовремя заплатить или подсунуть
недействительный чек. Народ – все сплошные пьяницы и наркоманы, хорошо еще,
гомиков нет. Я за этим сильно слежу.»
В последние лет двадцать тетя Катя пристрастилась
к Лас-Вегасу. Наезжает она туда регулярно, каждые два месяца. Играет по квотеру
с автоматами: «Что наиграю, на то и живу. Мне разве много надо? Жилье
бесплатно, мясо-масло-молоко уже сто
лет не ела, по докторам не балуюсь и водочку не уважаю, электричество не жгу и
телевизор этот ваш не смотрю.»
Опять же, каждые полчаса в казино полуголые девки
разносят выпивку и соки. Она всегда дает им на чай по квотеру («примета такая,
обязательно надо дать, а то фарт уйдет»).
Пенсию же она откладывает на черный день, который
теперь уже, о-хо-хо, не за горами: я
посмотрел на нее повнимательней – нет, меня она точно переживет.
Мы продолжали хаять американскую инфляцию, которая
не дает жить спокойно и заставляет все время вертеться и суетиться. Заодно она
выразила неудовольствие своим биржевым брокером и спросила, не знаю ли я кого
поприличней. Но я не знал – у нас в Архангельске брокеров давно уже нет и,
кажется, даже и не было никогда. Какие могут быть финансы в Архангельске?
Тут объявили посадку. Мы еще раз пристегнулись и
впали каждый сам в себя.
Тетю Катю в Лас Вегасе я потерял из виду, но зато
в каждом казино роились гаражные бабушки, сухонькие, опрятные и сосредоточенные
над своими лукошками с квотерами.