Четвертый

Только что прогремели три взрыва. Отсюда их не было слышно, только зарево, но я точно знаю: сейчас на пересечении 405-ой и 10-й в даунтауне Санта Моники, на многоярсном песечении 10-й, 60-ой и 5-той в Лос-Анджелесе и на песечении 101-ой и 110-ой взорвались три грузовика, груженые двумя тоннами сильнейшей взрывчатки каждый. Ребята оставили их на обочинах на самом верху, включили мигалки и сейчас находятся в безопасном месте. Они еще понадобятся – для последнего подвига. Взрывы обрушивают верхнюю эстакаду, которая упадет вниз, на следующую эстакаду, та – еще ниже – и так до самого дна этого хитросплетения. А я уже прошел свой путь – и сейчас настает мой последний подвиг. Я стою на бульваре Эль Секундо недалеко от въезда на пересечение 105-ой и 405-ой. То, что сейчас произойдет, обрушит не только этот жгут фривэев. Катастрофа перекинется и на Лос-Анджелесский аэропорт. А еще через час после меня, когда кошмар ночи уже поглотит город, и все пожарные о полицейские силы сосредоточатся в центральной части, произойдет самый страшный взрыв – и заполыхает нефть на нефтеперерабатывающих заводах в Лонг Бич, арабская нефть. Это вам не Близнецы. Всего пять грузовиков со взрывчаткой и одна, моя, жизнь – и будет подавлен огромный двенадцатимиллионный город со всеми его космическими, индустриальными и порнографическими технологиями, во весь этот блеск и лоск зализанного стекла и металла, мы заваливаем его десятками тысяч обожженых и исковерканных трупов и машин, мы опаляем его пожарами, видными из космоса, на страх болтающимся там. Это время мы выбрали специально: не для удобства съемок CNN, а потому, что еще полно машин и в наступающей ночи будет больше беспорядка и неразберихи. Никто не будет знать, как это все произошло и тогда все поймут и увидят свою обреченность и уязвимость перед лицом Аллаха. В моем распоряжении еще восемь минут – надо, чтобы там, в нескольких милях севернее меня, поднялась полная и истошная американская паника. Истерика и паника.

Нас называют террористами. Так нас называют те, кто сам – настоящий террорист. А мы – лишь герои и слуги Аллаха. Террористы – убийцы. Мы же хороним заживо мертвых. Западный мир сам не заметил, как потерял и все свои ценности и своего Бога и последнюю совесть, и себя, как часть человечества. Разве это живые люди? Живы не те, что дышат, а те что верят. Разве кто-то называет мясника убийцей? Разве он, когда режет свинью, осознает себя убийцей и террористом? Миллиарды зарезанных жизней, визжавших под ножом или электричеством – чем эти скоты отличаются от тех? Ничем – они мертвы для Бога и веры.

Когда я был совсем молодой, британское министерство иностранных дел отказало в визе советскому профсоюзному лидеру, потому что до того он возглавлял КГБ – государственную террористическую организацию, по которой плакали все виселицы мира. Ничего не случилось и не изменилось с этой организацией, но изменился сам мир, дружески и подобострастно пожимающий теперь руку не руководителя – рядового офицера этой страшной организации.

Америка и сама погрязла в неверии и эгоизме и силой увлекла на этот неверный путь весь остальной мир. Силой оружия, доллара и Интернета. Силой разврата и телевидения, силой примера и кулака.

Какие ценности защищает эта страна? Справедливость? Это справедливо – не найдя виновных, обрушивать шквал огня на заведомо невинные, безоружные, беспомощные головы людей и без того настрадавшихся от войн, неурожаев и болезней? Быть может, Америка защищает любовь? Любовь, которая измеряется здесь частотой и продолжительностью оргазмов, а не количеством детей в семье, как велит Коран, Библия, Евангелие и любое другое вероучение. Они защищают Бога? – но Он давно отвернулся от них, оскорбленный их десятиной от доходов. Аллах не нуждается в налогообложении верующих в Него. Ах, да – Америка защищает свободу! Свободу бомбить кого попало и затыкать рты выступающим против нее, свободу собственного произвола и проникновения в любую страну и культуру со своим барахлом: компьютерами, самолетами, ракетами, голыми девками, кривляющимися гомиками, орущими непристойности на весь мир. Америка защищает здоровье – физическое здоровье, бесконечная погоня за которым подрывает нравственное здоровье. Да, в Америке теперь легко не пить алкоголь: я сам видел – некоторые даже по нескольку часов кряду не пьют его. Они курят и колят наркотики. Они заставляют несчастных афганцев бросать свое бесплодное сельское хозяйство, чтобы удовлетворять растущие потребности американских наркоманов, ведь это спрос определяет предложение, не так ли? Какие еще там ценности? – семья, общество? – Нет, эгоизм, жадный и трусливый. Я знаю, что сейчас творится в нескольких милях от меня: каждый спасает только себя и скорее затопчет своего ближнего, чем подаст руку помощи незнакомому. Что есть основной инстинкт американца? – фан. Что есть основной Интернет-инстинкт? – даунлоад. Хапать и наслаждаться, наслаждаться и хапать, берешь одну – вторая бесплатно, неважно что: индейка, компьютерная программа, женщина или страна. Этот мир перенасыщен и обожрался. Американская экономическая система, построенная на кредите, порочна и противоречит исламу, иудаизму и христианству. Она противоречит человеческой природе и Божественным установленям, какое бы имя Бога при этом не произносилось. Предпринимательство и кредитная торговля, кредитные отношения – это явное и преступное вторжение в будущее как прерогативу Всевышнего. На всех языках Он предупреждает: «не делайте этого, не губите себя и данный вам Мною мир». Мы просили и умоляли: «вслушайтесь!». Но вы нас не слышали, не слушаете и не желаете слушать. И вот теперь мы хотим остановить вас. И мы остановим вас. Страхом остановим.. Страхом, выплескивающимся за горизонт сознания и горизонт неба. Не только ради себя, но и ради вас самих. Остановитесь от ужаса содеянного вами и вызванного вами. Мы – малая и незаметная сила, но мы умоляем вас – вслушайтесь в свои взрывы и поймите, что говорят вам тихие и незаметные слуги Аллаха. В отличие от неверных, я знаю истинную цену истинной жизни и мне невыносимо жаль терять свою жизнь, но я знаю, как это нужно Ему.

Я разгоняюсь по крутому виражу встречного движения, какой-то жалкий автомобильчик визжит, прижавшись к парапету, прочь, собака!, водитель скулит своим сигналом, я вижу, как он судорожно тянется к сотовому: «Звони, урод! Все равно уже поздно!». Я выскочил на самый верх. Снизу на меня надвигается армада огней. Они еще не видят меня. Еще рано, вот теперь! – и я врубаю фары сразу на дальний свет и на их семьдесят миль в час отвечаю своими восемьюдесятью, становится светло, нестерпимо светло, это – белый торжественный въезд в рай, такой же бесконечный, как разговор Аллаха с пророком, пока падает кувшин, опрокинутый белым конем Магомета.