Не присягая на ненависть
Мое нынешнее занятие – преподавание русского языка в американской военной лингвистической школе. Мне глубоко антипатична сама идея лингвистического оружия, еще более безнравственная, чем любые иные средства массового поражения. И потому мне потребовались моральные усилия по оправданию согласия на работу здесь.
Я убежден: знание иного языка, иной культуры – гарантия их уважения и неприкосновенности, при прочих равных условиях, разумеется.
И для того, чтобы допустить в себе мысль о возможности преподавания, необходимо было поставить перед собой нравственный порог, переступать который нельзя: нельзя порождать ненависть и нельзя нести с собой и за собой шлейф ненависти. А это значит, по антонимии понятий и слов, предстоящее должно быть окрашено любовью.
Этот тезис "о России с любовью", как и всякий тезис о любви, выглядит банальным, если проскакивать мимо любви по понятию, как это обычно делают экзальтированные и наэлектризованные христианством в позднем возрасте педагоги или патриоты с дальней дороги.
Любовь, как представляется, есть интимное, сокровенное, иконическое познание собственной души через и благодаря другим душам. В каждом из нас сохраняется и теплится иконическое представление о собственной душе. Обычно это наш образ в том раннем и невинном младенчестве, который впервые рефлексивно закрепился в памяти, совести и сознании. В возрасте около трех лет происходит это первое самоосознание и отделение себя от внешнего мира – то противопоставлением себя ему, то признанием себя его неотъемлемой частью и даже тождественностью ("я и есть этот весь мир" или "мир и есть я
").И для того, чтобы достичь этого рефлексивного познания себя себе неизвестного, необходима иконизация другого человека, превращение его в чистое и ясное зеркало своей души. Это достигается глубочайшим доверием к другому и очищением его образа от мишуры и пыли обыденного, идеализацией другого. Вступая в почти молитвенные отношения с этим иконическим отражением, мы не замечаем и даже отвергаем все застящие обстоятельства.
Вся последующая жизнь проходит в поисках и познании этого иконического "я" и собственно смерть есть встреча окончательного самопознания и, как следствия, расставания с собой. Жизнь же как этот путь есть любовь и ее поиски. Мы все время надеемся, что, проникая в чужие души, в чужие иконические образы, сможем рефлексивно разглядеть, узнать и понять себя – самому себе неизвестного.
Именно такую любовь проповедовал Платон, описывая отношения между учителем и учеником, любовь, получившую название платонической. Лишь в эпоху Реннессанса эта любовь, благодаря Петрарке, Данте и Тассо, приобрела новые интерпретации, но сохранила свою идеально-иконическую суть.
И преподавание языка – один из лучшх путей для любви как самопознания неизвестного себя, ведь освоение нового языка отбрасывает нас в младенчество и обнажает наши души.
Эта встреча двух языков и двух культур, названная Ю. Лотманом взрывом культур, воспринимается на каждом уроке как ожог сознания, как землетрясение собственных языковых основ и устоев: меня покачивает на каждом уроке от этих встреч и толчков. Ю. Лотман безусловно прав: освоение иной культуры и языка порождает усвоение собственных. Чем более мы продвигаемся в изучаемые язык и культуру, тем глубже познаем собственные.
При этом продвижении возникает буферная зона – зона узнавания. Наивной убежденностью многих моих коллег является мысль о том, что буферная зона узнавания – когнаты.
Когнаты (и ежедневный опыт подтверждает это) – наиболее непрозрачная область изучаемого языка. Именно на когнатах студенты запинаются и затрудняются чаще всего. Иное написание, иное произношение, нередко иные смыслы и значения – вот, что делает когнаты неузнаваемыми. Даже собственные имена на чужом языке студенты видят как в закопченном зеркале. Кроме того, когнаты – это не всегда прямые заимствования, порой это заимствования из третьих языков – и тогда они вообще никак неузнаваемы. Примером может служить русское слово "ртуть" – когнат английскому глаголу "to rotate". "Ртуть" – заимствование из латыни (rotato – подвижный). Из латыни же заимствованы в английском языке глагол to rotate и название металла merc
ury. Устойчивый образ металла, связанного с Гермесом (Меркурием) не позволяет англоязычным студентам преодолеть стену неузнавания в когнате "ртуть" его физическое свойство подвижности.Буферная зона представляет собой пространство логики (единой по крайней мере для европейцев ибо она восходит к формальной логике Аристотеля), онтологии (также достаточно единой, построенной на едином знаниевом фундаменте) и аксиологии (набор общечеловеческих ценностей весьма ограничен и разнится от народа к народу и от личности к личности лишь приоритетами, но не морфологически).
Мы движемся в этом пространстве, порой теряемся и блуждаем, вновь выходим к свету понимания, мы то ощущаем замкнутость и определенность этого пространства, то его безразмерный простор – правила дополняются исключениями, законы – прецедентами, ход истории языка и культуры – событиями и случаями, неожиданными и непредсказуемыми.
Собственно в этой, весьма напряженной и динамичной буферной зоне и происходит процесс освоения-усвоения-присвоения языка. И вместе с этим это – зона любви, зона пристального вглядывания в себя через чужие, на глазах обнажающиеся души.
Русский язык настолько онтологичен и бездейственен, что в нем настоящее, как основное (и единственное) пространство действий, представлено, в отличие от прошлого и будущего, только несовершенным видом глаголов, а основной глагол реальности и бытия "быть" (to be) редко употребителен в настоящем времени, и подавляющее большинство носителей русского языка не в состоянии проспрягать этот глагол: я есмь, ты еси, он, она, оно есть, мы естем, вы естесь, они суть\есть.
Русский язык, построенный во-многом на интонациях (явно слышимых, но не читаемых), на метонимиях (прозрачных при разговоре, но кажущихся ошибками и пропусками в письменном виде), с порядком слов, определяющим то идею определенности-неопределенности, то иронию, то логическое ударение, то еще что-нибудь, безусловно, более ориентирован на устную речь, чем на письменную, нежели большинство европейских языков, включая английский. Русский – язык общения, устного общения, непосредственной и видимой коммуникации.
Вот почему в нем так ценно написанное и печатное слово. Вот почему в России такое невероятное доверие к Поэту и Писателю, вот почему по сути всю российскую историю идет противостояние носителей слова и власти, диалог, слышимый всем обществом: протопоп Аввакум и царь Алексей Михайлович Тишайший, Радищев и Екатерина П, Пушкин и Николай 1, Лев Толстой и Синод (царский орган управления церковью), 200 философов, высланных из страны на пароходе в начале 20-х годов, и партия большевиков, Мандельштам с Булгаковым и Сталин, Солженицын и Брежнев. Ныне это вылилось в противостояние НТВ и Путина.
И я начинаю понимать, что мои англоязычные студенты, для которых слово всегда предшествует делу, начинают постигать, что в русском языке слово и есть действие. И они входят в мой язык, с удивлением оглядываясь по сторонам, и я испытываю подлинное чувство любви к ним.