Манифестация молчания
Прежде всего, я должен сказать, что за пять лет сотрудничества с газетой "Кстати" у меня ни разу не возникло никаких проблем или трудностей, отношения и с главным редактором и с его помощниками и членами его семьи самые наилучшие, поэтому прошу не придавать этому обращению никакого коммунального характера и оттенка. Более того, я надеюсь сохранить эти отношения и впредь.
Кроме того, мною не движет обида, потому что обижаться уже не имею права, а когда по молодости лет и имел, не пользовался, считая обиды скорее средством кокетства, чем протеста.
Не так давно в одном публичном выступлении по проблемам информационного общества в России я попытался ввести понятие "аристократии молчания". Не уверен, что это понятие приживется, но остаюсь в убеждении: быть источником информации ныне просто и незаметно для окружающих также, как дышать. Гораздо важней и уместней не производить информационного шума. Я понимаю, что для пересказчика календарей и энциклопедий эта мысль невыносима, что она
вызывает у него классовую, пролетарскую волну ненависти.Много лет назад я смотрел в кинотеатре "Черемушки" фильм Лопушанского "Письма мертвого человека". В самой душераздирающей сцене в полупустом зале раздался идиотский смех тинейджера. Я вышел в московскую ночь и долго жрал грязный городской снег, чтоб не выблевать свое возмущение юным подонком. Если бы я был в ту минуту Лопушанским, то удавился бы. И эта сцена преследует меня до сих пор.
Я почти не публиковался в СССР-России не только потому, что меня не публиковали, но и потому, что не люблю прогибаться и пресмыкаться. В "панораме" я уже несколько лет не появляюсь из-за того, что по этическим соображениям пишу "Добро и зло" (ибо они ассиметричны, Добра больше), а на грамматические мнения редакторов и
дипломированных корректоров мне плевать. Фактически ушел из альманаха "Лебедь" моего старинного друга Валерия Лебедева, я ушел почти отовсюду.Писатель пишет, потому что он пишет и даже когда он ничего не пишет, он пишет все равно. Исключительно для себя. И ему, писателю, нет дела ни до публики, ни до критики. Я резко различаю вещи, написанные на заказ (тут ориентация на публику необходима), и написанное по внутренней рекрутчине. Это потом писатель занимает позицию или позу автора, впадает в амбиции и тщеславие, но это потом и это не он, а автор.
И как автор, я должен сказать, что критика отличается от оценочных суждений (восторженных или хулительных, это неважно). Критика есть обоснованное – теоретически, логически, ценностным или каким-либо иным способом – суждение. Критика касается произведения, а не его автора, выразительных средств писателя, а не его личных достоинств или недостатков.
В этом смысле многие ату-публикации в "Кстати" не делают чести ни газете, ни ее читателям, ни ее авторам. Ранить людей легко, кто ж нас, людей, пожалеет?
И теперь самое время поговорить о читателе по понятию. Читатель – это тот, кто создает текст благодаря своему пониманию и интерпретации написанного писателем. Да, писатель совершает некий информационный акт, но это еще не текст. Для приобретения статуса текста это должно быть прочитано и понято (вот почему я на всякий случай изредка читаю написанное, особенно, если у этого написанного мало шансов быть прочитанным другим или другими). У читающего, следовательно, имеется ответственность перед текстом, равновеликая ответственности пишущего.
Готов принять обвинение в высокомерии, если под этим понимать высокую требовательность и к пишущему и к читающему ибо не желаю унижаться и унижать низкими и мелкими мерами и ценами и читателя и писателя. Почему мысль, давшаяся мне с третьего, десятого, сотого раза, должна влететь в читателя со скоростью и ловкостью манной каши? Зачем лишать читателя мук и восторгов познания? А всех любителей легкого чтива, собачьего вальса словесности я послал бы в "МК" или еще дальше.
Мне противна демократия большинства, я – сторонник европейской модели "мнение одного является всеобщим, если нет иного, противоречащего ему". Этот принцип демократии был сформулирован еще Аристотелем в "Топике" (цитата по памяти): "Истинно то, что признается всеми, если не всеми, то многими, если не многими, то славными, если не славными, то избранными, если не избранными, то хотя бы мной".
И эти слова – кредо аристократии молчания. Быть читаемым по принуждению публикации – не уважать себя и читающего.