Осенью у нас погода обычно облезлая.

В такую плачущую мерзость хорошо смотреть сквозь слякотное окно окончательно ушедших в историю чайных на безысходность жизни, на путь России и ее надоевшую до икоты духовность. Хорошо гадается и думается сквозь кисею дождя: а верит ли Бог в Самого Себя или уверен в Себе абсолютно, и одушевлена ли душа, а если так, то что есть душа души? Хорошо также смотать в трубочку огнедышащий, почти как мамин, блин с красной икрой, подернутой влажной печалью неродившихся лососей, налить из шкалика, граненого до кобальтовой синевы, грамм эдак семьдесят, махнуть ее, горькую осеннюю судьбину и, бормоча молитвы Богу или проклятья очередному президенту, слиться в экстазе с блином и икрою… и мельком подумать о следующей и удивиться, как это так быстро хочется опять выпить и как эта икра похожа на гроздь рябины, хранимой природой на черный воробьиный день.

Зимой в мутно-сумеречную промозглую расщелину между ночью и ночью, когда снег метет и метет, в трубе воет и стонет дохристианская нечисть, а от печи вкусно пахнет завивающейся в жадном огне берестой, хорошо достать заначку, купленную на всякий случай давным-давно, еще утром. Хорошо плескануть, но сначала не пить, а прислушаться как стынущая от стужи душа отбивает по пяткам "Маленький цветок": "трам-па-пам, тара-рара па-пам, тара-рира па-пам", и рука сама достает стонущий к крепчайшем засоле здоровенный помидор, и после первой незатейливой рюмашки, чтоб витиеватым сизым дымком "Примстона" поплыла при виде причудливых морозных узоров окаем стекла мысль: "ох, уж, эти мне еврейские штучки!"

Весна – и рыжий кот моей преступной и безумной страсти к тебе оставляет на снегу глубокие, бездонные следы; на проталинах обсыхающего сознания, под капель дум и подтаивающих сугробов тоски и одиночества, хочется чего-то неконкретного, неясного, и так жалко себя и так хочется поверить в себя, хотя это уже поздно, поздно: сиреневые туманы ползут вдоль перрона, пытаясь удержать поезд моей молодости, цепляются за красные фонари последнего вагона, херес кончается, услужливая и прозаическая водка скромно выдвигает себя из небытия – пить и жить надо всегда по восходящей, не теряя высоты набранных градусов. В доме, несмотря на авитаминоз, – сплошные великопостные овощи, и от этого кажется, что мир окончательно оскудел нормальными людьми и закусками, начинает хотеться невозможного – свежих раков из-под Каменного Яра, сосьвинской селедки, рижского бальзама, "Праздничной" или, на худой конец, "Старки" и ты понимаешь, что это и есть конец.