В Америке плюнь – и непременно попадешь в какой-нибудь Остров Сокровищ. Есть такой остров в Заливе Сан-Франциско, такой отель-казино в Лас Вегасе, такой аттракцион в Диснейлэнде и есть еще в тысяче мест и обличий.

А настоящий Остров Сокровищ, описанный Стивенсоном – полуостров. Называется он Волчий Мыс (Пойнт Лобос) и располагается в миле от Кармел, где жил писатель. Вздыбившийся загривок Волчьего Мыса виден отовсюду. С топографической точностью Стивенсон описал это место, заполнив романтический ландшафт своими не менее романтическими фантазиями.

Когда китобойный промысел стал иссякать (а это произошло гораздо раньше, чем в СССР, где героическая флотилия "Слава" еще в 70-е промышляла несчастными гигантами и продолжала быть рассадником тлетворного импорта в Одессе), на том же месте построили абалонетовую фабрику, рассылавшую по ресторанам и притонам свежих и консервированных моллюсков. Перламутровые раковины абалонет шли на поделки и побрякушки. Ныне абалонии еще подают в особо дорогих ресторанах, но за бешеные деньги и к тому же это, кажется, уже не дикие морепродукты, а культурная нечисть, густо замешанная на гормонах и нитратах.

История Калифорнии – эта история лихорадок: колонковая лихорадка русских охотников за беднягами-оттерами, Золотая лихорадка, киношная лихорадка, сейчас вот – силиконовая, она же компьютерная, а были еще мелкие – образовательная, джинсовая, туристическая и тому подобные.

Кинолихорадка приходится на 20-30-е годы. Голливуд снимал здесь довольно известные фильмы, один из которых был даже экранизацией "Острова сокровищ". Всего за 70 лет с 1916 по 1986 годы здесь было снято 36 фильмов с разными звездами, включая Элизабет Тейлор. Некоторые съемки сопровождались пышными декорациями, полностью преображавшими местный пейзаж. Последние 15 лет здесь уже ничего не снимают: дорого, а, главное, – теперь это охраняемая территория.

Небольшой по размерам, Волчий Мыс разбит на круговые маршруты, доступные пешеходам самой тихоходной категории и квалификации. В год набегает до трети миллиона визитеров, поэтому в летние уикэнды тут бывает многолюдно. Одно местечко – Китайская бухта – допускает даже пикники. Этот очаровательный пятачок завершается узенькой бухточкой с игрушечным сереньким пляжиком. Это – единственное место на всем Монтерейском полуострове, где действительно можно поплавать, не боясь отморозить себе конечности или другие жизненно важные детали мужского достоинства, по крайней мере, в июле-августе.

Геологический ералаш местности, как и положено, лег в основу буйства и разнообразия жизни. Разнотравье и кустарниковый ковер плотно смыкаются в непродираемые заросли. Кругом – острые и пряные запахи полыней, мят, пустырника, лаванды, медоносов и других аптечных произведений природы, колючки ежевики и мелких родственников анчара, с кипарисов свисают седо-зеленые бороды мха, некоторые стволы как обрызганы кровью – то редкий вид плесени карминных цветов. Ботанический рай заселен пернатым людом, что на все голоса щебечет и свистит, говорят (предупреждения говорят), что здесь живут лесные львы, способные нападать на мелких детей. Те же предупреждения рассказывают, что надо делать при встрече с этими кошками: им надо пристально и не мигая смотреть в глаза. Наверно, помогает, но я ни разу не пробовал, хотя был здесь много раз: смотреть в глаза некому, хотя я честно пытался не моргать сколько это возможно.

Наши монтерейские кипарисы имеют странную привычку резко менять направление своего роста. Ни с того ни с сего, но, очевидно, из-за сильных ветров, они вдруг делают стволом прямой или острый угол и переходят от вертикального роста к горизонтальному. В результате получаются острые и плоские поверхности, напоминающие лопаточную кость огромных размеров или рог сохатого. Вообще, наш кипарис чем-то очень сродни этому асиммертичному зверю.

Глубоко внизу – пляж, прогретый горячим монтерейским солнцем. Мечтается растянуться сейчас там и забыться. Тропа выводит к обрыву прямо над пляжиком, и теперь я вижу: ничего у меня не выйдет, место занято тюленями. Они лежат в ленивую повалку словно мешки с прошлогодним цементом. Молодняк, правда, все время чего-то крутится, мамаши изредка похлопывают в ласты, аплодируя теплу, барин же лежит неподвижно и величественно, как лежал бы и я на его месте.

Брошеная хижина китобоев превращена в незатейливый музей. Приятно поговорить в тиши и прохладе с местной администрацией почтенных лет о былой боевой и трудовой славе Волчьего Мыса. Я выхожу вон. Рядом разбросан скелет небольшого кита. Девочка-тинейджер присела на опустевший череп и тихо плачет, потом пытается собрать позвонки бедного Йорика вместе в смутной детской надежде, что если все это правильно сложить, то, может быть, кит оживет?

Я с дрогнувшей душой слежу за ней, а на солнцепеке пышно и буйно разрослась цикута, настой которой по приговору Афинского суда в мудром спокойствии принял мой и всех нас учитель Сократ.