Призвание

Он появился на свет слегка не в фокусе и с необычными для нашего роддома параметрами: рост 57, вес 2400. И сразу впал в какие-то немладенческие и вообще редкие болезни, от которых чаще умирают, чем отделываются. Но он не умер, каждый раз и в последний миг выкручиваясь и вывинчиваясь, что было странно, так как у него обнаружилось стойкое неприятие, вплоть до истошной истерики и реанимации, любых лекарств. Строго говоря, в этом состоянии и в приспособлении к жизни он провел весь тот период, который принято называть детством.

Отпущенный на время болью и болезнью, впадая в забытье, он вдруг вспоминал, что все это уже было с ним, но не здесь, что сейчас с ним, с другим ним, происходит нечто совсем другое, более нормальное и естественное, чем это обмирание. Его утешало, что основная часть его я живет где-то очень далеко отсюда, вполне счастливо и благополучно, без этого жара и удушливой жажды. Вдыхаемый воздух казался ему отравой, но он видел, что другой своей частью он дышит легко, свободно, полной грудью, но где это происходит, он не понимал да и не сильно задумывался об этом: там хорошо – и ладно, а здесь можно и потерпеть еще немного.

В дурмане и бреду непринятых среди детей болезней он кое-как добрел, пошатываясь, до пятого класса, после чего, не вылезая из привычных для себя двоек и троек, погрузился в самообразование, с собачьим чутьем выискивая нужные для себя книги: диалоги Платона, курс органической химии Глинки, "Два града" о. Сергия Булгакова, сказки исчезнувших народов, "Тайную доктрину" Блаватской, Р. Штайнера, романы Достоевского, "Бардо Тходоль" и египетскую версию "Книги мертвых", апокрифические мифы о Христе, исследования кумранских и коптских текстов, энциклопедии "Британика" и Брокгауза и Эфрона. Если книги оказывались на иностранном языке, он читал их, поглядывая в словарь.

Он понимал в этих книгах не то, что пытались доказать авторы, а те системы знаний и представлений, что стояли за ними и потому все понимаемое им выходило далеко за рамки и представления прочитанного и когда-то кем-то написанного.

В результате этого бессистемного чтения у него сложились весьма странные, необычные представления о нашем мире, порой очень глубокие, но чаще – поверхностные и искаженные.

При медосмотрах врачи с брезгливостью смотрели на его несуразно длинное тело без признаков мускулатуры и кожным покровом, способным вместить в себя еще одного такого, пожимали плечами и говорили матери: надо бы его получше кормить и занять каким-нибудь спортом. Так как кормить лучше на такую зарплату и с такой оравой невозможно, мать отдала его в гимнастику. Мясом он там не сильно оброс, но немного окреп, дошел до первого разряда и бросил, уйдя в бег на длинные дистанции, которые мог преодолевать, никак не заботясь о времени и расстоянии: он их просто пробегал с наибольшей для себя самоотдачей, чтобы в конце этого монотонного бега окончательно устать и впасть в неподвижное блаженное небытие, заполненное неуходящими с детства иллюзиями.

Ему и при нем часто говорили, что он похож – для одних на отца, для других – на дедушку по материнской линии. Его это очень удивляло, потому что сам себе он представлялся совсем ни на кого непохожим.

При выходе из своего реанимационного детства он удивлял окружающих и фантазией и убежденностью в реальности этих фантазий. Со всей серьезностью он сочинял на ходу небылицы, потом строил к ним систему доказательств, как ни странно, достаточно убедительных и по-своему логичных, сам начинал верить в свое вранье и смущать своей невозмутимостью остальных.

Он поступил и закончил университет, приобретя абсолютно бесполезную специальность геолога-антрополога. Построил на собственных догадках диссертацию и защитил ее: члены ученого совета, совершенно не разделяя его взглядов и выкрутас, признали, что не по содержанию, но по методу работы, по насыщенности научного аппарата и по анализу научной литературы по теме, диссертант вполне заслуживает искомой им степени.

На работу он устроился в тихое рекламное агентство, где сочинял от случая к случаю слоганы и маленькие рекламные кампании. Этими поделками и жило агентство, продавая монстрам рекламного бизнеса незамысловатую продукцию и только на это существуя, скромно существуя.

Его личная жизнь была его личной жизнью, неразделяемой ни с кем. Конечно, какие-то женщины и даже жены там бывали, но нечасто, ненадолго и, в общем-то, ни за чем. Они это понимали и, приходя, быстро и тускло уходили, так ничего важного и существенного не дождавшись от него.

В глубоком задумчивом безделье он успевал чуть более обычного: писал стихи и пьесы, философские эссе, фантастику – примерно в объеме двух-трех маститых.

После некоторого переедания он, боясь загрязнений и перегрузок, стал избегать всякой информации: перестал смотреть телевизор, который и ранее не жаловал, читать газеты и прочую периодику, шарить по Интернету. Все новинки и новости он черпал теперь из самого себя, строя и оперируя сразу системами знаний, а не знаниями.

Где-то уже во второй половине жизни он стал понимать, кто он. Он всматривался в собственные детские фотографии и в зеркальное отражение себя сегодняшнего, не находил между этими двумя изображениями ничего общего между собой и с ним самим, каким он сам себе виделся и помнился. Вскоре он перестал удивляться этому, смирился, как давно и прочно смирился с тем, что ему легко и удобно в любой ситуации и компании по той простой причине, что он нигде и никак не принимаем за своего. Он любил погулять по природе, такой же чуждой и интересной ему, как и любая вечеринка или собрание.

Понимание себя не открывало ему ни своего предназначения, ни призвания, что не сильно беспокоило его – как и все, он предпочитал жить по течению жизни и не грести изо всех сил к финишу. Все должно прийти само и само собой, успокоился он на мысли и таким образом провел остаток жизни в привычных для себя трудах и беззаботах.

Когда вокруг решили, что он умер, он просто вернулся на зов туда, откуда недавно ушел со скуки и от любопытства.