Среди попыток построения понятия "город" – данная явно не последняя. Цель этой попытки – использование аристотельянского метода работы с предельными дуальностями, что позволяет формировать некоторое рамочное и в этом смысле не последнее, но "конечное" понятие.
Первой дуалистической парой является "естественное-искусственное
".Город искусственен в той мере, в какой он захвачен мышлением в его специфических формах существования: проектировании и планировании. Искусственная ипостась города проявляется также в том, что его ресурсы – искусственны (финансы, технологии и тому подобное). Вместе с тем город естественен. Он оестествляется в своей истории, н начинает жить по своим собственным законам и в ходе своего исторического развития становится непохожим на другие, уникальным явлением.
В этом отношении любопытна попытка американских городов как можно скорей проскочить собственную историю, для чего служат городские праздники и традиции, миссии городов. Это, порой насильственное, оестествление, при всей своей кажущейся наивности, оправдано. Нечто подобное произошло и с Москвой времен Ивана Грозного, когда возникла доктрина "Москва – третий Рим, а четвертому не
бывать". Разумеется, искусственное оестествление – абсурд, не подкрепляемый дальнейшей историей.Естественность города, выходящая за рамки искусственной субстанции, придает ему неповторимый шарм и вкус: Прага без пивных – не Прага (пивная "У Флеку" существует с 1242 года и это весьма заметно во вкусе здешнего пива), как Петербург невозможен без белых ночей и наводнений, Венеция – без гондол, Неаполь – без песен, Нью-Йорк – без статуи Свободы и небоскребов Манхеттена.
Второй парой выбрано "техническое-природное
".Город техничен в смысле
techne Аристотеля: он организован, управляем, он процессуален – потоками товаров, услуг, коммуникаций, транспорта, информации. Город, независимо от его размеров, космичен. Он не является, например, чисто ситуативным образованием. Ситуационность города – в его городской политике, в отношениях с дальними и ближними соседями, с окружающим пространством (город обычно выступает организационным фокусом пространства). Город – это технически организованное и функционально действующее пространство жизнедеятельности людей.Вместе с тем, город – вполне природное явление, прежде всего явление природы человека. Город – древнейшая форма обитания человека (пещерные города) и древнейшая форма социальной природы человека: именно в пещерных городах сформировались троглодитская (трехзвенная) и бушменская (четырехзвенная) социальные структуры.
В античной традиции города возникли после деяния Прометея и последовавшего за ним дара Зевса людям справедливости. Разделению труда по Прометею Зевс и его консультант Гермес противопоставили универсальность принципа справедливости: ею владеют все люди. Город, в соответствии с этим мифом, -- первое порождение справедливости. Здесь, в городе, может найти защиту собственного чувства справедливости любой и каждый. Такова природа города и человека.
И, разумеется, город природен материально – цветами, деревьями, птицами, животными, город достаточно дик и необуздан, стихиен, хаотичен и непостижим.
На пересечении "естественного-искусственного" и "технического-природного" возникает координатное пространство:
В квадранте "искусственное-техническое" формируется городская цивилизация, все более технологизируемая и насыщаемая инфраструктурой. Городская цивилизация обладает одним весьма замечательным свойством: чем более она развита, тем легче она транслируема. Компьютерная цивилизация городов обладает предельными возможностями трансляции и тем сметает цивилизационные различия между городами.
Квадрант "искусственное-природное" принадлежит городской культуре. Городская культура
формируется за счет иконизации определенных норм.Этот принцип может быть проиллюстрирован на Москве конца 19 века.
В те времена весной, обычно на Страстной неделе, перед Пасхой, основная масса рабочих (речь идет о десятках и даже, может быть, сотнях тысяч человек полуторамиллионного города) отправлялась по деревням Московской округи, "по домам", так как это были не городские жители, а крестьяне, работающие в Москве лишь в период сельскохозяйственного межсезонья и живущие в городе несемейно, а по казармам и углам. Они возвращались в Москву лишь после Успения, в конце сельскохозяйственного года. Городом они почти не пользовались и были в нем по собственному самоопределению и по настроениям других горожан чужаками. Они и называли себя чаще "фабричными"
и "заводскими", а не "городскими" или тем более "москвичами".На противоположном конце социальной структуры города находилась знать, которая также считала себя не совсем "московской" и ориентировалась на собственные вотчины и поместья, куда выезжала на весь летний период. Вслед за рабочими и знатью со своей челядью город на лето покидали студенты, профессура, учителя, актеры, художники, и даже армия в значительной своей части уходила из города. Город становился безлюдным, а, главное, безликим -- его на лето покидали наиболее яркие и контрастные друг другу персонажи. Москва на летние месяцы превращалась в серое мещанское захолустье, бойкое лишь торговлей. И постепенно этот затрапапезный, серый, пыльный, мещанский, провинциальный, безликий образ летней Москвы
иконизировался, превращался в устойчивый стереотип – и никакие революции, градостроительные и социальные, не в состоянии разрушить эту икону.Квадрант "техническое-естественное" заполнен кентавр-объектами, вышедшими из-под нашего управления. Это – "вторая природа", живущая, отчасти, по известным нам техническим нормам и правилам, отчасти – по еще непознанным нами законам. В этом квадранте мы все испытываем чувства ученика чародея, сумевшего заставить веник плясать, но не знающего, как остановить эту дикую пляску. Техно-естественная вода оказывается биологически мертвой и даже ядовитой для нас, техно-естественная любовь приводит не к продолжению рода, а к вымиранию, техно-естественный климат городов порождает туберкулез, рак и другие напасти. Звери и птицы, живущие в городах (это особенно заметно в городах США и Канады), меняют свою этологию и из благородных животных превращаются в жалких паразитов городской цивилизации, попрошаек и воришек.
Наконец, квадрант "естественное-природное" – ассимитрично узкое и быстро исчезающее пространство "чистой природы", незатронутой человеческой деятельностью, неопознанной и неприспособленной к нашим нуждам. Эта естественная природа, названная Аристотелем physis, не ухватывается ни мышлением, ни деятельностью. Это восе не значит, что physis таится в неведомых недрах, высях или далях: банальный стакан хранит в себе свою physis точно также, как песок на пляже необитаемого острова. Мы ежемгновенно проходим мимо physis, не сталкиваясь с ней и не замечая ее. В этом смысле квадрант естественной природы сокращается только в наших представлениях о ней, что не делает чести нашему самомнению, а не physis, безразлично к нам существующей даже на самых урбанизированных территориях.
Таковы представления о городе в пространстве действительности: в пространстве разворачивания наших действий и деятельностей, где имеются все модальности существования, а также цели, интересы, мотивы, интенции. Действительность имеет эту обусловленность и окрашенность актуальными или потенциальными действиями и деятельностями.
Городская действительность всегда полифонична и многослойна: муниципальный город и город нищих не совпадают ни по одному системному признаку: ни структурно, ни морфологически, ни процессуально, ни по связям, ни по материалу. Так, для нищих московского метрополитена весь человеческий материал морфологически распадается на подающих, неподающих и гонителей (милиция, рэкетиры и т.п.). Все действия нас, подающих, -- лишь часть операционной технологической цепочки в рутине нищенства, как письма разгневанных квартиросъемщиков – рутина муниципальной службы по оправданию собственного бездействия или бессилия. И нельзя утверждать, что город нищих или город муниципальных работников примитивен и однобок – он насыщен не менее города поэтов, и технически и драматически.
Поскольку каждый горожанин выступает сразу в нескольких социальных ролях в городе (то как избиратель, то как пассажир, то как житель, то как налогоплательщик, то как субъект сервиса и торговли, то как объект), постольку каждый имеет фактически уникальную конфигурацию того, что он называет городом – вплоть до границ города. При этом не только дает уникальное описание "своего города", но и пользуется специфическим, уникальным языком этого описания, уникальной топонимикой, уникальными городскими
маршрутами и удерживает уникальную историю города, включая в эту историю свое видение будущего города.Реальность такая же условность, как и действительность. Но это – не арена разворачивания действий и деятельность. Реальность непроцессуальна. Это, скорее, Gegnet по выражению М. Хайдеггера, данность во всей ее нейтрально-инфинитивной форме, а также es gibt, "дано", в котором es – более чем неопределенно, неопределенно в той мере, в какой определимо gibt: Моисей получил скрижали с 10 заповедями (более, чем определенное gibt), но получено это было из некоего облака, сияния, недоступного для наблюдения и созерцания. Данность в своей неопределенности позволяет нам заполнять эту неопределенность своим разумом, для чего, собственно, и дана, по убеждению М. Хайдеггера, нам.
Подобно действительности, реальность множественна – и нет претендентов на владение единой, универсальной реальностью.
Реальность буддиста – пустота, и потому его реальность – абсолютное примолкание и молчание, сопровождаемое рефреном о действительноси: "гуны вращаются в гунах". Потому и город для буддиста в его реальности – такая же пустота, как и джунгли, пустыня, Космос или внутренний мир человека.
В реальности христианина Город, его духовно-универсумальная подкладка, имеет безусловно этический характер – от ненавистного Христу города, называемого то Вавилоном, то Римом, то Иерусалимом, неизменно алчного и греховного до Небесного Иерусалима, Града Отца Моего, воплощения истинной жизни.
Христианская реальность города преображается в цивилизационом квадранте как обычаи ( в понимении обычаев по Геродоту), а в культурном – как нравы (Геродот даже определял "нравами и обычаями" предмет географии), в квадранте "второй природы" как salva terra (город до сих пор выступает как прибежище и убежище для
гонимых и преследуемых), а в квадранте "чистой природы" – в качестве храма как чуда и место творения чудес ибо чудо – самое естественное, самое простое, самое очевидное, с христианской точки зрения, проявление Бога.