Сорок дней выходил на уступ, обрывающийся в Долину Дубов, Голиаф, бросая вызов иудейскому войску – и с каждым разом эта, сначала вежливая и убедительная, речь становилась все более наглой, развязной, вызывающей. Голиаф поносил иудеев последними словами и неслыханными оскорблениями, но это вызывало в лагере Саула что угодно, только не возмущение: страх, уныние, безнадежный стыд. При росте под 2.30 Голиаф отличался атлетичным телосложением и небывалой силой. Его боевая одежда и вооружение вызывали оторопь. Церемония вызова неизменно сопровождалась демонстрацией доспехов и арсенала, совершенно бесполезного в единоборстве
. Десятки оруженосцев каждое утро волокли к уступу эти тяжести, а потом также чинно уносили их.Голиафу вся эта затея, придуманная им же, уже порядком надоела. Он сам предложил филистимлянскому царю этот ход и теперь видел: за его спиной филистимляне становятся все беспечней и беспечней. День Голиафа проходил в атлетической подготовке и упражнениях – все остальное войско с царем во главе бражничало и балагурило. Дисциплина в войске упала до нуля, повсеместно распространялись мелкие покражи и азартные игры,
чуть не половина войска разбредалось на ночь по окрестным деревням в поисках женщин. Тут же появились и сутенеры, предлагавшие своих подружек за меру вина или пару легких монет.Угрюмому лагерю иудеев на другом берегу, где метался в ночи всего один сторожевой огонь, противостоял развеселый и разбитной филистилянский лагерь, пылающий десятками костров, вокруг которых идут пирушки, кипят азартные страсти и торги, а, нередко, вспыхивают потасовки и настоящие драки.
В то утро Голиаф опять стоял над обрывом.
Он поносил иудеев, а сам обдумывал свое положение и создавшуюся ситуацию. Что же дальше? -- Филистимляне совершенно не желают воевать, им достаточно этих ежедневных унижений врага и они с удовольствием будут продолжать это нелепое противостояние до бесконечности. Иудеи окончательно пали духом и не уходят, как привязанные, потому, что уходить им, собственно, некуда и, как только они начнут отступать, к моральному поражению добавится физическое истребление.
Особой сообразительностью честная и крепкая голова Голиафа не отличалась. Поэтому столь мучительно долог был путь так и не принятого им решения.
Не обращая внимания на речи Голиафа, уже несколько дней на том берегу играл в свои одинокие игры иудейский мальчик. Он играл как играют все мальчики – всегда и всюду: бросал камни, в цель, а чаще просто так, кувыркался через голову, пускал в ручье щепки и ветки и потом несся вдоль потока, изредка помогая своим "кораблям" на поворотах и в заводях.
Пацан своей беззаботной веселостью и доверчивой беспечностью вызывал глубокую симпатию у Голиафа, наблюдавшего за этими мальчишескими играми и шалостями и вспоминавшего свое очень короткое, оборванное ранней силой и мужеством, детство.
- Эй, мальчик! А ты сможешь добросить до меня камень?
Парнишка попытался, но камень не долетел и половины пути.
- Не-а, дяденька!
- А я вот могу швырнуть камень так, что он пролетит вдвое больше того, что между нами.
- Так, вы, дяденька, вон какой сильный!
- Это верно. Но дело не только в силе. И ты сможешь кидать камни не хуже меня.
- Как это
?- Научить?
- Ой, конечно! Я тогда всех ребят в нашей деревне переколочу.
- А тебя, что, обижают?
- Я ж пастух, считай – сирота.
- Вот, смотри.
И Голиаф показал, как сделать обыкновенную пращу, как ею пользоваться и как далеко улетает из нее камень.
- А теперь крути свою пращу над собой, только сильно крути, а потом один конец отпусти.
Камень полетел из пращи Давида куда-то вниз и в сторону.
- Не так. Смотри на меня. И когда рука твоя почувствует, что праща на твой головой почти напротив меня, выпускай один конец. Я тебе сам дам команду.
Давид славно раскрутил свою пращу.
- Давай! – крикнул Голиаф и через мгновение свалился замертво.
С ревом и плачем помчался мальчик в лагерь, вбежал в самую большую палатку и, захлебываясь слезами и страхом, закричал:
- Дяденька, дяденька, я того дяденьку убил!
- Какого? -- спросил изумленный Саул
- Того, огромного, что вас каждое утро ругает.
- Да как же ты его убил?
- Пращей! Не виноват я, он сам мне скомандовал.
От неожиданной радости иудеи перебили до тридцати тысяч филистимлян, а Давид в конце концов стал царем.