О всемирно-историческом значении отчетно-выборного собрания

Подводя промежуточные итоги пятнадцатилетнего движения в никем и никак не определенном направлении, можно с достаточной степенью правдоподобия утверждать, что никакой рыночной экономики в стране, занимаемой разными государственными эмбрионами, клонами и выкидышами истории, так и не «склалось», да и не могло сложиться по той простой причине, что нет экономики.

То есть, хозяйство и производство как формы организации жизнедеятельности есть и существуют, а экономики как формы отношений между хозяйствующими субъектами и производителями-потребителями – нет. Такая бесформенная получилась картина после краха всяких госпланов и госснабов, потому что земляческие банды и мафии, паразитирующие на останках этих экономических структур, – это из сферы насилия и криминалистики, а вовсе не экономики.

Ну, не «склалось» и не «склалось», никто и не ждал, что сложится, потому что как же оно могло сложиться, если вчера за предпринимательскую деятельность давали от четырех до восьми, а в особо крупных размерах – до вышки, а сегодня – уже все можно? Но за этим все – ничего. Ни образования, ни опыта, ни понимания.

Зато в стране, обладающей невероятной для остального мира идеологической насыщенностью, сложился политический рынок.

В чем отличие политического рынка от коммерческого, экономического?

Во-первых, экономический рынок представлен всего двумя позициями, в тени которых – еще одна пара субпозиций. Покупатель и продавец – вот и все, что реально фигурирует на рынке. А за этой парой стоят потребитель и производитель. Если рынок ориентирован на потребителя, он называется потребительским, если имеет место диктат производителя – производственным. Потребительский рынок, фактически, существует только в сладких снах либералов: потребительское стадо, бичуемое рекламой, послушно следует за агрессией производителей, выбрасывающих на рынок все новые и новые излишества и ненужности, гиперболизируя «потребности»: в ходу уже телеэкраны метр на полтора, компьютеры, каждый из которых может вместить по несколько библиотек Конгресса, гамбургеры для детей от восьми до восьми с половиной лет, страдающих косоглазием.

В отличие от коммерческого, политический рынок – многокомпозиционное сооружение.

Субъектами политического рынка являются:

собственно легальные власти, как правило, борющиеся за самосохранение или «передачу в надежные руки» своей власти,

собственно политические партии, объединения и прочие образования, временные и более или менее постоянные, преследующие политические цели ( в идеале; на практике – ну, какие политические цели могут быть у ЛДПР?)

собственно структуры «реальной власти» (авторитеты, олигархи, партхозактив, чиновничье-бюрократическая номенклатура и другие криминальные образования)

собственно средства массовой информации и их владельцы (имеются в виду не акционеры и прочие фигуранты «приватизации», а реальные владельцы)

собственно пиаровцы

собственно кандидаты (недалек день – и у нас появятся профессиональные кандидаты во все возможное)

собственно избиратели.

Кто на этом рынке производитель, кто потребитель, кто покупатель, кто продавец? – торгуют, продают и покупают все. По степени сложности этот рынок отличается от коммерческого также, как бридж от подкидного дурака.

Можно ли представить себе коммерческий рынок, где бы продавцы отстреливали покупателей, а покупатели – продавцов (о потребителях-производителях речь вообще не может идти)? А на политическом рынке пальба стоит не только внутривидовая (меж конкурентами), но и межвидовая: пиаровцы бабахают по СМИ, СМИ – по кандидатам, те – по бюрократам, все вместе – по властям, власти по избирателям, избиратели забивают болт на всех. Попав на политический рынок, увернуться от этой беспорядочной стрельбы просто невозможно.

За всем этим грохотом из всех стволов стоит проблема, по сути и формирующая этот рынок: кто есть заказчик?

Тут непременно надо сказать, что выборы – это и все, что нам удалось отвоевать у советской власти, выборы – это единственный институт и инструмент демократии в стране победившего авторитаризма (от волюнтаризма до прямого тоталитаризма и персональных диктатур).

Надо также отметить, что политический рынок гораздо плотней, насыщенней, а потому и драматичней коммерческого. Здесь – подлинные страсти и борьба, здесь «кругом враги», поджигающие родную хату со всем мыслимых и немыслимых сторон.

На поверку выясняется, что заказчиком выборной кампании кандидат, как правило, не является: он чья-то креатура и марионетка, порой даже зарабатывающая на своем кандидатстве. Но и тот, кто оплачивает выборную кампанию, не является заказчиком, потому что целей у него (у них) нет, а есть желание либо поучаствовать, либо победить (цена этим желаниям разная и отличается на один и более порядков). У СМИ и их владельцев нет никаких иных целей, кроме денег (не забывайте о древности этого бизнеса), а потому – какой тут заказ? Народ, представленный избирателями, угрюмо безмолвствует, не имея никакого мнения, кроме чужого и навязанного (Мишель Фуко утверждал, что аристократия мнения – за пределами демократии). Власти также не являются носителями заказа, ибо их шкура – это не заказ, а шкура. Под подозрением остаются только пиаргеноссе, которые, строго говоря, -- лишь средство, а средство по принципу целей иметь не должно. Но…

Но в этом-то и парадокс политического рынка, что это, на разных уровнях рефлексии:

беззаказное месиво

месиво, формируемое всеми позиционерами рынка

самозаказ пиара

заказ истории.

Последнее понимается очень немногими.

Я не уверен, что нам удастся создать какую-нибудь экстравагантную модель рыночной экономики. Скорей всего, это будет нечто ублюдочное, как бере зимняя Мичурина, смесь нашего антигуманизма с их расточительностью. Но на поприще политического рынка Россия действительно творит нечто такое, отчего у мира скоро начнет отвисать челюсть удивления и восторга.

Вряд ли я когда-либо еще буду приглашен поучаствовать в выборных кампаниях. Да и сами эти выборы могут закрыть по причине «очевидноси результатов» или под другим предлогом перехода к очередному фашизму. Моя десятилетняя пиаровская карьера, кажется, закончена: кому нужен отставший от жизни дряхлеющий текстовик и игродел? И потому мне теперь легко сказать: мы делаем историю и работаем на нее.