Однажды мне позвонила читательница, которую я до того не знал, а после того и знать не желаю, и наговорила мне на автоответчик все, что она обо мне теперь думает, когда прочитала рассказ "Стерва", который я буквально списал с нее, но только все исказил и зачем-то тут же нарочно "прибавил ей лет", хотя в рассказе ничего о возрасте этой теоретической бабы не было сказано.

Я прослушал эту запись, стер ее, немедленно, чтобы потомкам как-нибудь не досталась и не омрачила мою безоблачную посмертную славу.

А тут приятель из антипатриотического альманаха присылает электронное письмо:

"Старик, твоя пьеса – высший класс, давно не читал ничего подобного, только очень, по-моему, растянута. Я решил сделать твои диалоги более динамичными, чтобы потом, может, кто киносценарий по твоей пьесе напишет. Ну, текст пришлось слегка сократить: вместо пяти актов оставил два действия по три сцены в каждом. Посмотри, что получилось и давай добро на публикацию, а если не дашь, не обессудь, у меня компьютер ломится от первоклассных произведений и прочей нетленки."

Далее шел диалог:

- Извините, как тут пройти к фонтану в центре Гума?

- Будьте моей женой!

- Ну, не знаю, прямо так сразу… мне надо хотя бы с мужем посоветоваться!

- Права была моя мама – не женись на этой смазливой дуре, ты еще молодой и не отдохнул от предыдущей как следует.

Диалог и вправду развивал события стремительно, но я добра не дал. Пьеса, разумеется, свет не увидела, но, слава Богу, и свет ее не увидел.

Потому что за один и тот же текст я недавно был пригвожден, распят и вызван в суд двумя прямо противоположными организациями: Всемирной лигой сионистов и Интернациональной ассоциацией русских антисионистов. Первые, в лице некоего Бразерсона, обвиняли меня в антисемитизме, а вторые, за подписью г-на Братчикова, обещали мне приличный срок и совершенно неприличную сумму за моральный урон их национального достоинства. Позже, правда. открылось, что Бразерсон и г-н Братчиков – одно лицо, к тому же довольно криминальное, представитель брайтонбичского отделения солнцевской братвы и что он таким образом просто хотел пополнить свой общак, а никакой моей дряни не читал, читать не собирается и не для того он теперь живет в Америке, чтобы восстанавливать утерянную еще в третьем классе любовь к лит-ре и русязу.

У меня много друзей, навещающих меня по делу, а чаще, слава Богу, без всякого дела, а так просто, попить чего-нибудь гранеными. Сидим мы в парной, в ожидании, когда она проклятая, охладится в морозилке, вот один из читателей и говорит:

- А ведь ты врешь, Василий Иванович! Опять соврамши!

- Ты о чем?

- В рассказе у тебя Гора только с Франклин-стрит видна, а я вот специально по параллельной Джефферсон-стрит спускался и нарочно смотрел в ту же сторону. Если деревья на Джефферсон-стрит спилить все к чертовой матери, то и с нее Гору будет видно. Ну, хватит сидеть, поехали, я думаю, она уже достаточно охладилась.

А еще меня девушки не любят. И как писателя, потому что читать по-русски разучились, и как человека, потому что уж очень я стал в последние годы старым, и как личность, потому что непонятно пишу и выгляжу на фотографии гораздо умнее, чем на самом деле.

И, конечно, очень это утомительно и однообразно: сидишь и пишешь. А когда не пишешь, то лежишь и сочиняешь. Или – едешь и сочиняешь. И когда не пишешь одно, то пишешь другое, а когда совсем ничего не пишешь, то пишешь о себе. Но это, к счастью, очень редко. Это только поэты все время про себя или под себя пишут, импрессионисты несчастные.

Я работаю в трех местах, зарабатываю, худо-бедно, приличные деньги, но с большим трудом свожу концы с концами, чтобы работать писателем: все-таки для этого хорошо бы иметь богатого дядюшку, а того лучше – все его состояние по завещанию. Нешто сочинить этого дядюшку?