Служил я в танковых частях в Мурманском Заполярье. Там я и стал человеком, а до того – какой-то школьник был. До армии я себя почти не помню, потому что был никем и не был, во всяком случае, человеком.

Вернулся в Харьков, на родной танковый завод. Это он сейчас как-то называется, а тогда п\я и дальше цифры. Женился, дочка родилась, Светочка. Я понял – надо учиться, без отрыва. И пошел на подготовительные политеха.

Нас там из сорока шесть жидов проклятых напихалось. Мы сидим первыми, пытаемся понять, что нам Василий Кондратович по математике объясняет, а на камчатке парни водку хлещут, в карты режутся, у них там девки то повизгивают, то хихикаются.

Я однажды Василию Кондратовичу говорю: "Выйдите, пожалуйста, из аудитории на две минутки". Он вышел.

- Мы тут учиться пришли. Еще раз водку принесете…

- И шо будет?

Тогда я встал. Смортю еще пять жидов пархатых встало, как сговорились. На камчатке стало тихо.

Я вышел – Василий Кондратович под дверью стоит, прислушивается.

- Продолжайте, пожалуйста, уважаемый Василий Кондратович, свою лекцию.

Больше те камчадалы не появлялись вообще, наверно, перебрались на другую малину.

На вступительных мы все должны были получить двойки – это ж все-таки политех, а не романо-германская филология. Но Василий Кондратович дрогнул и поставил мне тройку. А двум моим корешам, которые полностью все списали у меня, выставил двойки. Я потом спросил у него:

- Ты, Фима, ровно на четыре написал, вот я тебе и поставил тройку, взял грех на душу, а те двое у тебя списали, я же видел. За что же им тройки?

Гоша тоже получил двойку. А работал он в военной типографии и был самый из нас башковитый. В это до сих невозможно поверить, но генерал, который командовал той типографией, сам приехал в политех и потребовал показать гошкину работу.

- Извините, товарищ генерал, ошибочка вышла, у него твердая четверка.

А у него там не четверка была, таких оценок вообще не существует – он каждую задачку с разными вариантами решил.

Так мы с Гошей в политехе оказались, целых два еврея на одном курсе. Василий Кондратович еще жив, он ведь всего на шесть лет старше меня. Болеет. Я ему каждый месяц по двести долларов посылаю. Говорит, только тем и жив. А генерал давно уже помер, лет пятнадцать назад. Мы с Гошей его детям, Любе и Наде, по пятьдесят долларов высылаем. Гоша теперь в Нью-Йорке. Нам такие деньги незаметны, а для них это – состояние.

После политеха я на заводе быстро пошел в гору – от сменного мастера дошел до главного технолога. Мне Генеральный, Николай Александрович, однажды сказал:

- Ты, Фима, все понимаешь, никогда тебе не стать главным инженером, а тем более мной. Но, пока я жив, в обойме будешь. А в партию ты зря не идешь. Себе и семье жизнь портишь.

В больное место ударил, царствие ему партийное. Хороший был человек. Жена его теперь чуть побираться не стала. Я, как узнал, стал ей отправлять потихонечку, по пятьдесят долларов.

Нам же с Ольгушей со Светочкой не повезло. С самого детства такие боли и хвори навалились. Она сама дольше ста шагов сделать не может, хоть и старается. И руки почти полностью парализованы. Уж чего мы только ни делали, к каким профессорам ни ездили, на какие только курорты ни мотались, даже в Бурятию ездили, считай, на тот конец света. Наконец, в Москве нам одна светила сказала по большому секрету:

- Хотите, чтоб жила и выжила – уезжайте отсюда. Хоть в Америку, хоть в Израиль, но – отсюда. Здесь это не умеют лечить и даже не знают, что это такое, а там – знают. Здесь она еще года три-четыре, в лучшем случае, протянет.

Сейчас эта светила в Бостоне, я ее еле вытащил. Уже на пенсии. Золотой была врач. А в Америке ни дня не проработала врачом – языка не знает.

Наш завод номерной, не брякалки делаем, а я – главный технолог, в Москве весь главк знаю по имени-отчеству, допуск по второй форме. Легко сказать, "уезжайте".

Чтоб уехать, я родной завод бросил, поменял нашу харьковскую на Ригу, там простым инженером на РАФ устроился, в зарплате потерял – не поверите сколько.

Идиш я хорошо знаю. И английский, незнамо зачем, еще в политехе выучил. В Риге стал в синаногу ходить – и вспомнил быстро все, что мне мама про Тору рассказывала. Она у меня была сильно верующая. И все обычаи и законы ложились в меня беспрекословно и точно -- я ведь, оказывается, с ними родился и всосал с молоком матери, это уж точно.

В Риге я стал настоящим евреем. Нам помогли, конечно, и мы выехали в Вену, а оттуда – в Америку, сначала в Нью-Йорк. Там я и получил от наших заводскую многотиражку со статьей "Оборотень" – обо мне. Конечно, горько было.

Гошу я быстро перетащил в Америку. С его головой -- что там делать? Теперь он имеет здесь свой бизнес, ворочает компьютерами.

Мы перебрались в Калифорнию – здесь Светочку в Стэнфордском университете лечат. Мы уже двадцать два года в Америке, она и машину водит и, когда нет обострения, вполне сносно ходит. Олечка, конечно, постарела, с головой пошли проблемы. У меня у самого внутри почти все вырезано. Уже не могу, как раньше, со Светочкой на закорках на любую гору. Но, если даже от меня один только клок меня останется – все равно жить буду! Мы, танкисты, жизнь любим.

А жить и в Америке можно. Хорошая страна. Рыбу научился коптить, пальчики оближешь. Друзей вокруг – кого сам вытащил, кто сам вырвался. Был в Израиле. Красивая страна, святая земля. Но уж больно там нашего брата много. Постоял у Стены Плача. Маму вспоминал, ее братьев, что на войне все погибли и полегли в боях за Родину. Сердце мое рваное, на части разорванное – между семьей, Израилем и Родиной. От этого, наверно, и помру когда-нибудь, когда оно не выдержит. Сопротивление материалов я еще помню – устанет оно от этих напряжений.

Но об этом думать – большой грех. Давай-ка еще по одной, ты вот такой коньяк, смею тебя уверить, в жизни не пробовал. Вот картошечка, вот осетринка горячего копчения, вот – форель золотая, малосольная. Олечка, а что ж ты шпроты не подала? Рижские, настоящие. Ну, будем, и поблагодарим Бога за то, что Он нам все это дал, и дал нам нас самих, и еще не смел наши крохи со стола Своего Праздненства.