Это было последним летом там. Я работал в Кобрине, что в пятидесяти с небольшим километрах от Бреста. Это была последняя экспедиция. И мне совсем не надо было по делу в Зону, в Полесье.
Они говорили "не надо", а я уже знал, что, наверно, скоро уеду и потому должен принять частицу несчастья и горя, сделать эту отметку о выбытии. Потому что Бог ушел отсюда, и отвернулся, и забыл это место. Но я-то делать этого не должен.
Я сел на поезд Брест-Брянск и через несколько часов оказался в Пинске. Когда-то это был областной центр, но политика строилась на том, чтобы вновь завоеванные окраины как можно быстрей теряли свою культуру и самобытность - так исчезли Пинская, Молодечненская и Барановичская области в Белоруссии, Измаильская - на Украине, Выборгская - в России: по номенклатуре областному центру положен и драмтеатр, и филармония, и пединститут, а райцентру это вовсе необязательно. И Пинск стал хиреть и уставать от своей заштатной жизни. А тут еще рядом рвануло реактор.
В безжизненном порту я зафрахтовал почти корабль, и мы поплыли мутной гладью вниз по Припяти.
Стоял радиоактивный зной, прилипавший к телу ожоговым загаром. Что-то чирикало в небе и булькало в воде. Тянулись огороды с причудливой ботаникой. И на белесых песчаных косах отдыхало и загорало здешнее редкое население и пацанье.
Нигде мне так плохо и худо не было, как в Зоне. Я физически чувствовал, как творожится кровь в рыхлую белую крупчатую сыпь - и от этого солнца, и от этой воды, и от ив, полощущихся по ней, и от обеда в одиноком пустом ресторане. Я ощущал, что разламываюсь и разлагаюсь и - еще немного - и начнет трупно смердить.
Потом был опять вокзал, неровный строй новобранцев, один уродливей, идиотичней и страшней другого, виснущие на них одноклассницы и соседские девчонки, которым теперь - от кого рожать-то?
Дебиловатое пополнение заливало свое мерцающее пивом и дешевым красеньким, а матери выли на перроне, как будто детей отправляют на Дальний Восток или на Кавказ. Как ни мала стала Родина, а все, что за порогом дома - за порогом материнского сознания.
Бог отвернулся от этих мест, но кто-то должен - хотя бы посетить и отметиться, раз уж сделать ничего нельзя и помочь нечем.
И вот теперь я сижу, отмеченный, на открытой террасе ресторана "Испанский Берег" в Пейббл Бич. Канонада океана здесь еле слышна. Дебелые волны замедленной съемкой накатывают и накатывают на седой песок, белесая поземка брызг медленно крадется к серо-зеленой бахроме кипарисового леса. От этих брызг и без того серые, искривленные и завинченные как в современном балете, стволы деревьев кажутся еще серее, серее унылого цвета лицевой стороны долларов. Вослед и вперемешку с этим шлейфом текут белесой лепрой воспоминания и слышится неуловимо знакомая, но неразличаемая музыка. Ее и не надо и не хочется различать - пусть слышится так и это. Может, это просто - трансформация звуков прибоя?
И весь этот стояче-текучий пейзаж - моя душа, вывернутая наизнанку. Живое и бессмертное во мне и вне меня перемешалось - и моя душа робко стучится в чью-то душу тихими словами, далеко и давно отсюда, и в самое себя. И это, оказывается, так горько и одиноко, что выносимо лишь с холодным брютом, как с анестезией.
- Еще?
Меня здесь уже знают: время от времени этот странный со странным акцентом просиживает за полдня несколько бокалов шампанского мутными от изморози бокалами, оставляя неразменную сотенную.
Раньше меня беспокоило -- чья рука закроет мои глаза? А теперь я спокоен и знаю: ничья, чужая небрежная рука - служебным и брезгливым жестом.
А потому душа моя, которая в клочья, все равно жива и не хочет в бессмертие.
И то, что внутри меня, созерцает то, что вовне, а этот внешний ландшафт, ставший моей душой, разворачивает, распеленывает внутри мою душу, то исходящую криком, то безмятежно взирающую на обе свои ипостаси. И больше нет границ себя и своей души, между внешним и внутренним, вглубь и вдаль, -- душа моя, ты где? -- и теряется имя собственное, оставляя влажный след на прекрасном творении Богом.
Мир вовсе не таков, каким нам кажется, и, уж, конечно, не таков, каким мы хотим его видеть (если всмотреться, мы хотим обычно всякую дрянь и гадость) - он гораздо лучше.
- Здесь холодно. Включить огонь?
- Спасибо, потом как-нибудь.
Я думаю о времени - причем же здесь огонь и тепло?
Из всех видов движения я предпочитаю взгляд… нет, неверно: среди всех видов движения я люблю течение мысли… опять не так - я люблю течение времени сквозь меня, безвольное и бесцельное.
Простое время - прошлое, настоящее, будущее - возникло первым, еще в синтетические времена изначальных слов и понятий.
Затем возникло античное настоящее время, сформулированное Августином Блаженным в финале классической эпохи: настоящее прошлое (память), настоящее настоящее (созерцание) и настоящее будущее (ожидание).
Понадобилось ждать более двух с половиной тысяч лет после этого, чтобы в ходе войн и прозрений, благодаря неутомимым усилиям и очевидным результатам человеческой деятельности, возникли прошлое прошлое (бесследно исчезнувшее и невозвратимое для нас прошлое), прошлое настоящее, называемое часто дежавю, и прошлое будущее - растоптанные, уничтоженные, рухнувшиеся иллюзии и надежды.
И мы стоим на пороге массового, общечеловеческого сознания будущего времени: будущего прошлого (нашей истории), будущего настоящего (нашей культуры) и будущего будущего, наконец-то неизбежного и неотвратимого, с новой землей и новой песней.
Эти шестнадцать типов времени надо удвоить, потому что наше индивидуальное, биографическое время не совпадает с объективным, историческим: я, например, родился, когда кругом была только смерть.
Сквозь нас текут эти разные времена, формируя в своих потоках наше сознание. И то, что было отметкой об отбытии, становится отметкой прибытия, день отъезда-день приезда - один день, гуны вращаются в гунах, никто не исчезает и не появляется вновь, пора заказывать последний бокал.
Бог забыл и покинул те места, и лишь Богородица обливается горючими полынными, чернобыльными слезами над тихим Полесьем -- что ж тут попущено. И горит, словно свечка, одинокая звезда.
Марина, 15 мая 2000