Дом мой постепенно превращается в Ясную Поляну: здесь стали собираться и хорошие знакомые и просто незнакомые и даже порой без меня, а с инспекцией: правда ли, что такое место Марина существует и правда ли, что некий Левинтов проживает по указанному адресу? Мне почти надоело встречать гостей, и я решил сам поехать в гости в одно симпатичное семейство, где три человека составляют фонтан Дружбы Народов не хуже останкинского. "Хромому кобелю семь верст не крюк", а я зван на щи всего за 400 миль от дому.
Выехал я уж совсем спозаранку, почти затемно, вместе с Аннушкой, которая тут же и вспомнилась - масло-то я не проверил, может, то же проливается?
У нас тут в долине еще потемки, а в горах из-под пепельных туч выглядывает настороженное утро -- чего здесь за ночь было наворочено? По хмурой от тучных черноземов Салинской долине едут автобусы. Та же конструкция, что и у школьных, но белого цвета. И на прицепе - два-три полевых туалета фирмы "Аякс" (спасибо, что не "Гомер" для мальчиков и "Сафо" для девочек). Мексиканцы, вывозимые на сельхозработы, получают всего по три-пять долларов в час, а за органику им вообще ничего не платят, оттого они и сидят в автобусах сосредоточенные и смурные.
Если кто-нибудь думает, что мексиканцы пашут от зари до зари, то он ошибается. На обратном пути на следующий день я видел, как те же автобусы, с теми же сельхозрабочими и переполненными органикой "Аяксами" уезжают с полей в два пополудни. "Землицу попашут - попишут стихи" - как же! В лучшем случае мужики поковыряются часок-другой в своем микроогородике или гараже, раздадут дидактические подзатыльники, а в худшем - проваляются на диване, уставившись в телевизор, бутылку пива и марихуану, и даже не заметят, что настрогали себе рабочую и криминальную смену.
Если кто-нибудь думает, что мексиканцы пашут от зари до зари, то он ошибается. На обратном пути на следующий день я видел, как те же автобусы, с теми же сельхозрабочими и переполненными органикой "Аяксами" уезжают с полей в два пополудни. "Землицу попашут - попишут стихи" - как же! В лучшем случае мужики поковыряются часок-другой в своем микроогородике или гараже, раздадут дидактические подзатыльники, а в худшем - проваляются на диване, уставившись в телевизор, бутылку пива и марихуану, и даже не заметят, что настрогали себе рабочую и криминальную смену.
И, естественно, по такому поводу, размышляю о двух смежных понятиях - провинция и периферия.
Порой мы путаем эти два понятия или считаем их синонимами, что не всегда верно.
Провинция и периферия противостоят - первая столичности, вторая - центральности. И в этом смысле они не противоположны друг другу и не замещают друг друга, а просто - о разном. Провинция - нечто историко-географическое, периферия - сугубо пространственное, почти геометрическое, хотя оба понятия имеют отпечатки социального.
Провинция и столица
Конечно, тут можно играть словами и понятиями: провинциальная столица (столица провинции) и столичная провинция (например, Московская область). Но главное противостояние обозначено четко - и каждая часть Франции, за исключением Иль де Франс, противопоставляет себя Парижу (само слово "провинция" кажется этимологически близко Провансу). Не из зависти или по соображениям Фимы Собак, конкурировавшей с Вандербильдершей, а -- чтобы выжить и не потерять своего лица. Провинциалы Бальзака, который и сам-то - бывший провинциал, тупы и упрямы. Их трудно провести на столичной мякине. Провинция отчаянно сопротивляется столичным стандартам и стандартам, идущим из столицы, она избегает всякой нивелировки и уравниловки, каждый раз подчеркивая свою самобытность, свою неповторимость и неподражаемость. Провинциальному политическому лидеру и простому обывателю важно не столько показать, что, де, и нам достается от общегосударственного пирога, сколько подчеркнуть важность и значимость провинции не просто в данной стране и в данном государстве, а в мире вообще. Провинция, как и столица, всегда претендует на мировое значение себя, прежде всего.
Функционально провинции обеспечивают трансляцию культуры во всем ее географическом разнообразии, столицы же ориентированы на те или иные вектора развития. Вот все тот же пример Парижа и французских провинций. Париж задает моду одежды и архитектуры, является очагом культурного развития современного человечества (недаром и штаб-квартира ЮНЕСКО расположена именно здесь), французские провинции свято блюдут культуру виноделия и, судя по всему, последними следуют высокой парижской моде.
Периферия и центр
Употребляя слово "центр", мы вовсе не имеем ввиду строго геометрический центр страны. В СССР таковым была Тува, а сейчас, наверно, он переместился в Якутию. Современная Россия - почти идеальная моноцентричная страна (а сто лет назад в ней был сдвоенный центр или два центра, тут можно спорить), как Франция или Англия. Таких стран - много. Но есть и двух-и трех- и вообще полицентричные страны. Классической страной полицентризма была античная Греция. Полицентричны современная Германия, Швейцария, Голландия. Трехцентрична Бразилия. Двухцентричен Израиль - примеров много.
Периферия извечно переживает комплекс неполноценности относительно центра. Это выражается в ее второсортности, затрапезности, захолустности, очумелости. Периферия всегда маргинальна: будучи далеко от собственного центра, она далека и от других центров.
Америка в культурном отношении, относительно Европы, весьма периферийна, хотя, вне всякого сомнения, является главным центром современного цивилизационного развития человечества.
И, если Европа - это континент не только стран, но и провинций, регионов, то в Америке провинции лишь формируются. Здесь отчетливо видно, что Монтана - это такая глухая периферия, а Калифорния - такая самобытная провинция Америки!
На моем пути стоит огромный хребет Сан Мигуель. Все хребты Кордильер тянутся вдоль океана с севера на юг, а этот - встал поперек, с запада на восток: ни пройти, ни проехать. Собственно, он тоже тянется вдоль океана - в этом месте американский материк имеет приличную вмятину, куда и встроился сумасшедший Лос-Анджелес. Вот уж что не назовешь ни периферией, ни окраиной. Но город этот (если, конечно. согласиться, что это - город) - яркий пример вопиющего космополитизма.
Космополитизм
Как скажут "космополит", так сразу вспоминаются евреи. Наверно, от того, что первым выражение "гражданин Мира" (а это и есть "космополит") употребил заядлый еврей Иосиф Флавий, еще в 1 веке нашей эры. По-моему, евреями не рождаются - ими становятся в ходе обрезания или погрома. Иосиф Флавий пережил и то и другое, поэтому долгое время в русской истории значился под именем Осип Евреин.
Конечно, современный космополитизм можно назвать жидо-масонским заговором (против России), потому что он как-то уж очень не приживается именно в России, где до сих пор нет ни одного приличного туалета, ни одной приличной автодороги, ни одного приличного аэропорта и так далее.
Косполитизм выражает себя в сетевых инфраструктурах, разрушающих и провинциальность (увы!) и периферийность (слава Богу!). В Америке, как в Греции, есть все, но, в отличие от Греции, это все есть везде. Это делает жзнь привычной и безопасной повсеместно, но это же делает жизнь удивительно, до тошноты и икоты, однообразной и унылой. Вся Америка и весь космополитический мир вообще - один сплошной Лос Анджелес. И совершенно неважно, в чем этот космополитизм выражается: это Интернет, бензоколонки или Макдональдсы. Важно то, что космополитизм делает жизнь безразличной к истории и географии жизни, он нивелирует и опошляет наш мир: в нью-йоркском "Макдональдсе" бигмаг едят палочками, а на рекламном щите какой-то лос-анджелесской бензоколонки аршинными буквами написано: "В нашем туалете самая нежная бумага в мире!" - вот это я и называю географической пошлостью.
Русские в России
Стояние в здешних пробках очень напоминает развитие России: шуму, суеты, гаму - много, а движения - никакого. За сто лет население России выросло со 140 миллионов человек до 140. Посмотрите, что за это же время случилось с другими странами, я не говорю про Китай и Индию - посмотрите на США, Англию, Францию, Германию, Японию, активно участвовавших и в мировых и в локальных войнах. Вспомните непролазную грязищу российских дорог столетней и вчерашней давности -- что изменилось? А жилье с его выморочностью и коморочностью? А жульническая торговля-обдираловка? А неухоженные поля? А тюрьмы? А битые рожи и судьбы? А кухонные разговоры интеллигентов? А я сам?
Русские в России, неважно, татары они или евреи, чрезвычайно периферийны, даже москвичи, которые прекрасно видят всю затрапезность своей столичности, в сравнении с парижской или лондонской.
Пошло это, надо думать, от государственного устройства России, от того, что в ней императорским повелением раз и навсегда были установлены губернии (то есть управляемые территории), а не выросли сами по себе провинции с их исторически оправданным сепаратизмом. А еще ранее императорских реформ и перестроек - от преувеличенного до болезненности самодержавия и истерического абсолютизма власти.
Русские в Америке
Русские в Америке растворяются также быстро, как и все остальные китайцы и итальянцы - уже во втором поколении почти ничего не остается ни от языка, ни тем более, от культуры.
Мы обсуждаем эту тему под настоящее крымское шампанское Артемовского завода в приятной истоме милого, утопающего в комфорте городишка Океанская Сторона. Как и большинство других американских городов, он живет тем, что в нем живут люди. Их надо кормить, лечить, развлекать, хранить их деньги и заправлять их машины: набор повседневных потребностей инфраструктурно широк, но какое же это все-таки убожество! Города, возникшие просто так, без исторического контекста и фактически без истории и цели - какой же это все-таки БАМ! Хотя, конечно, комфорт жизни в таких американских городках чрезвычайно высок.
Затем разговор перемещается в Ирвайн, что в часе езды назад, на север.
Ирвайн - университетский городок. Здесь также чистят мостовые зубными щетками, чтоб поддерживать высокие цены на недвижимость и не засорять среду социальным придонным илом.
Здесь живет Владимир Лефевр
Лефевр - выдающийся психолог современности, можно сказать, живой классик. При этом, человек высочайшей внутренней психологической организации. Он умудрился вырастить и воспитать в себе американца, умеющего видеть мир и говорить о нем по-русски:
- Мы, американцы, устроены чрезвычайно жестко. Наши души хотят убедить Господа, что их место в раю. Отсюда: вкусно есть - это грех, мало жить - это грех, красиво одеваться - это грех, плохо работать - это грех, превышать скорость более, чем на 10 процентов - это грех. Американец точно отделяет вину от греха и за свою невиновность будет долго сутяжничать, но греховность примет с фаталистическим спокойствием. Если раньше, по Максу Веберу, призвание достигалось в сфере деятельности и мерилом успеха были деньги, то теперь каждый понимает, что его доходы - производная от стажа и инфляции. Теперь призвание лежит в жизнедеятельности: так, например, развод для американца - крах его призвания. Теперь он неминуемо попадает в ад, а, следовательно, когда жена ушла, он превращается в беспощадного и жестокого злодея.
- Значит: Россия - империя зла, но сами злодеи живут, в основном, в Америке?
Мы гуляем по ночному микрорайону, в центре которого - огромная скала в виде черепахи, откладывающей яйца в вырытую ею яму.
- Говорят, этот камень - сакральный идол местных индейцев, живших здесь когда-то. Но, скорее всего, это - политическая затея тех, кто считает себя здешними индейцами.
Глыба производит внушительное впечатление. Я тут же сочиняю небольшой индейский миф о Великой Черепахе.
Духи Океана и Гор долго воевали друг с другом, и никто не мог одолеть противника - то Океан заливал всю землю своими волнами и ливнями, то Горы швыряли в бездны огромные острова и изливали из себя огонь. И ничего живого не осталось от этой бойни, только безжизненные духи гор и вод витали и бились неутомимо за свое превосходство над миром. Раскаленная Земля и бушующий Океан - оба в безобразии ненависти, оба - в ужасных и уродливых гримасах борьбы.
И тогда Небо, опечаленное отсутствием жизни, отправило сюда Великую Черепаху. Она приплыла по небу и, мудрая, не стала мирить и уговаривать Горы и Океан. Из жара недр и влаги вод она взрастила новую жизнь. Из ее ямы сначала появились деревья и травы, звери и птицы. Последними вышли люди. И потому, что они были последними, у них было время научиться владеть водой и огнем, а главное - собой.
- Прикосновение к камню дарит покой. Жаль, что сейчас ночь - вокруг Черепахи полно змей… Я тут же вежливо уступаю Владимиру дорогу.
- И койотов. А они сейчас очень голодные. Трогать и беспокоить этих тварей нельзя, поэтому они свободно гуляют по нашему жилмассиву, в отличие от нас, жителей, и наших гостей. То, что они еще никого не забодали и не сожрали до смерти, доказывает наличие у них рудиментарной совести. Да, совести у них еще нет, но место для нее в их биологии уже приготовлено.
Спал я, как ужаленный - мучительно и недолго. Всю ночь, под вой и лай койотов на бейсбольной площадке, под шипенье гремучек в эвкалиптах, мне снились мистические сны. Под утро запели птицы, и я отправился домой.
Уже на хайвэе обнаружил, что бензина, пожалуй, будет маловато. Еле вылез из пробки, свернул в Лонг Бич к нефтеперерабатывающему заводу в смутной надежде на дешевый бензин и оказался прав. От заправки дорога на север вела строго на юг, но потом делала огромную петлю и вернула меня на 405-й хайвэй, где ничего существенного за время моего отсутствия не произошло: кто-то поменял линию, кого-то не стало, Настоящая Лос-Анджелесская Пробка приблизилась к нам на пару миль.
В ней я и написал эту статью, нанизывая абзацы, слова и мысли по мере стояния Пробки, как когда-то писал стихи и прозу в московском метро - по мере маятникового болтания "дом-работа".
Диаспора
Мы, живущие в диаспоре, мучительно карабкаемся и бултыхаемся в попытках сохранения себя и в себе языка и культуры. Мы издаем газеты и журналы, выходим в радио- и телеэфир, создаем сеть русских магазинов и ресторанов, но мы - отчаянная периферия относительно своего этнического центра, относительно России. И вместе с тем - мы, по сути, единственная русская провинция мира. Потому что мы боремся не за себя и свое выживание - мы боремся во имя своей культуры.
Марина, 10 мая 2000 года