Измена
Я знала, что он когда-нибудь мне это скажет: "все бабы - бляди". И, наконец, он сказал мне это. Сначала нажрался водки, потом навалился, долго не мог начать и еще дольше - кончить, потом, вместо обычного храпа, встал, набухал себе пол-стакана по три-пятнадцать и, не закусывая, закурил "Казбек", пустив по хрупкой дачной ночи сиплый и витиеватый табачный дурман.
- Саш, ты что?
- "Учпедгиз" прислал макет букваря на новый учебный год, а там - картинка "Гитлер - лучший друг советских детей".
- А что ты волнуешься? -- скоро все издания до сорокового года будут изъяты и запрещены.
Мы оба знали будущее в конкретных деталях, но разное, каждый свое.
- Мне "Молодую гвардию" скоро предстоит писать, а тут такая чушь - "лучший друг советских детей". Несовместимо.
- Еще как совместимо! Наплюй, тебе ведь не сейчас сочинять.
- Все бабы - бляди! И ты такая же! Не сочинять - кровью своей писать буду, пылать буду, над каждой фразой - ответ перед партией, перед историей, перед своей совестью! Как мне это писать, когда на букваре моя виза? Каким Главлитом прикрываться?
"Ты застрелишься" - вспомнила я из его будущего, "застрелишься, примешь непрощеный грех на себя", но вслух ничего не сказала, чтоб не спугнуть отмщение.
В окне стояла огромная бабочка волшебного стрелка Ориона. Эти июньские ночи, между отцветшей сиренью и завязью на яблонях, звенящие комариным зудом и мыслями о смерти, были первыми ночами нашей любви.
Я знала его давно, по выступлениям и горестным рассказам Миши. Это был опасный и жестокий Мишин враг, а, значит, и мой. В этом мире даже самые нежные и верные друзья, - опасные и жестокие враги, самые преданные люди -- предатели. Этот громил все когда-то написанное Мишей сильно, неумолимо, неотразимо, наотмашь, наверняка даже не читая, а просто вливая свой властительный талант в сухие наветы литературных чиновников. От отдавал распоряжения из своего кабинета, сметавшие Мишины пьесы из репертуаров, вымарывавшие жалкие останки разрешенного и допущенного к печати. Это было страшно еще и потому, что он совершенно не знал Мишу. Ничего не знал о его реальной жизни, его болях и обидах, он не различал его на фронте борьбы за беспощадный, как плакатная фанера, соцреализм. Как на картине Кустодиева, он шел огромным большевиком, перешагивая дома и топча своей неимоверной кирзой жалких и мелких миш, анн, серег, йосей. Но это только сейчас. Когда я научилась видеть будущее также ясно, как Миша - далекое прошлое (по сути - это всегда одно и то же мастерство, от одного и того же источника, по крайней мере), меня поразили изменения масштабов и характеров нынешних личностей.
Сегодня над этой глыбой высилась еще одна глыба, гораздо более величественная и загадочная своей мудрой и страшной властью, по сравнению с ней неумолимый Мишин враг - всего лишь игрушка на руке кукольника. И уж совсем над и за усатой, с прищуром глыбы - тени умерших, такие гигантские, что от них, стоящих в прошлом, темно и неясно грядущее, подернутое сизой дымкой и мглой великих теней. Нас, зрячих в этой мгле хоть что-нибудь, все меньше и меньше.
Саша пришел к нам, когда с Мишей все стало предельно ясно - и с его завершенным романом и с ее завершенной жизнью, и с его совершенным романом, и с его совершенной жизнью. Они познакомились, как-будто ни о чем и как-будто между ними ничего. Так паталого-анатом иногда пробегает по палатам, чтобы просто знать, что делать завтра и много ли будет работы, и не надо ли выписать со склада еще формалину.
Я показалась ему бесхозной.
Когда истекли вежливые сроки, он позвал меня, повидимому, глянув в шестидневку на своем рабочем столе. Сопротивляться тому, кто сильней тебя, -- я знала это - не надо: будет все то же самое, только гораздо больней и хуже. Все, что я обещала Мише. џя сделала - уже сделала или в сердце своем. Теперь вот предстояло это: лечь под огромного врага и постараться достичь из этого положения как можно больше для Миши.
- Хватит курить, иди сюда, -- позвала я. Он отодвинул сиреневую темень, пахнул острым перегаром мужского тела: "давай спать, что ли".
Я гладила моего Олоферна и думала: "А Иуда все-таки будет казнен, а значит, прощен и спасен - по моей давнишней мольбе перед Мастером."
Марина, 17 марта 2000