Мы постоянно сталкиваемся с проблемой собственного я, его границами, его содержанием, наполнением, его субъектностью. Даже простое физическое я повергает нас порой в недоумение: это моя рука - но я ли это? А отстриженный ноготь или срезанные волосы? Запах тела, издаваемый мною и, следовательно, уходящий за пределы моего тела? Где мои границы и что во мне я и не я?
Фрейдисткое супер-эго, подсознательное я, руководимое комплексами - одна из самых оскорбительных моделей человека, превращающая его в послушную игрушку собственной биологии. Наше я - конструкция искусственная, сооружаемая нами и нашей социально-культурной средой. Каждый из нас произведение искусства. Мы сами создаем свой автопортрет, но кто-то при этом подправляет нашу кисть, а кто-то толкает под руку.
Немцы говорят: "Der Mensh ist was er esst". Русская калька этому очень точна: "Человек есть то, что он ест" - не только в физическом смысле этого слова. Самая бестолковая и безголовая селедка стремительно умнеет, превращаясь в нас, а мы еще при этом добавляем: "в ней фосфор, он от мозгов помогает". Вслушайтесь в собственные слова и мысли -- что в них из книг, газет, что в них из знаний и всего прочего, объективно существующего без вас и объективированного не только для вас? Что в ваших словах и мыслях собственного вашего, а не повторения уже пройденного и слышанного? То, что вы любите - любит ваше я или герои рекламных клипов, властители дум из масс-медиа и прочие лепилы наших вкусов и потребностей? Есть ли вообще что-нибудь вашего в вашем сознании? -- Не зря ведь Рикер говорил, что "человек - это место встречи".
И нам приходится расслаивать собственное я по разным сферам и уровням интимности, укромности и собственности.
Начнем с того, что наше я, подобно Богу, не имеет четких границ пространства и времени, оно вездесуще и бессмертно для нас. Этим мы подтверждаем себе свое Божественное происхождение, свое смиренное признание бытия Божия. Разница тут лишь в том, что Бог вездесущ и всевремен актуально и по необходимости, наше же я (но не мы сами) - потенциально и по мере или в силу возможности. Вспомните о себе - в ваших родителях, бабушках и дедушках уже было немного вашего я? А в ваших детях и внуках - разве в них не присутствует ваше я? А ведь это присутствие можно продолжить в обе стороны от сегодня и от настоящего - и в прошлое и в будущее, при этом вы ведь не можете сказать, что ваше я плывет или движется по времени - оно в нем присутствует, как и Бог лишь присутствует во времени, не протекая по нему. И если отойти от родственных отношений, то тоже самое мы можем сказать про наших учителей и учеников, про наше присутствие в картинах Микельанджело, музыке Моцарта, в стихах Пушкина, в любимых нами произведениях культуры, искусства, науки - мы восклицаем про себя, сталкиваясь с этим: "Так это ж я! Так это ж про меня! Я именно так и чувствую (думаю, ощущаю, сознаю)!" и втайне мы уверены, что еще много будет написанного и созданного про нас и с нашим присутствием, не сейчас, потом, когда-нибудь, может через тысячу лет, но наша мысль и наши чувства взойдут и явятся другим людям, иным генерациям, в иных местах…
Порой, когда наши дети или ученики цитируют наши слова, действия, жесты, мы усмехаемся или недоумеваем - это я в них? И постепенно к нам приходит убеждение и сознание того, что наше я, наше глубинное и потаенное я, наше внутреннее я - это освоенный и принятый нами внешний мир. Мы узнаем себя в природе и в песне, в том, что нам дорого и мило, в чем мы находим радость и гармонию, и мы говорим себе: это я, это мой мир, мои стихи, мои ценности, мои мелодии и краски мира. Мы вырезаем из внешнего, лишенного пока субъект-объектности мира свой прихотливый границами и содержанием субъективированный мир и говорим - это я и есть. Это меня трогает, а остальное не мое, а ваше.
И проводим эту границу себя во внешнем мире, чтобы затем решать - пускать или не пускать в него постучавшегося. Откроем ли мы Будде или Аллаху, будучи глубоко верующими христианами? Откроем ли мы, правоверные, Христу?
При всей зыбкости и неопределенности границ и субстрата собственного я, мы, не колебляь, четко знаем, что есть чужое и не наше, не принадлежащее нам и не осваиваемое нами. "Душа не лежит" - говорим мы, отворачиваясь от прекрасно приготовленных аборигенами жареных червей и от изощренной прозы Джойса.
Но есть, коли существует наше внутреннее я, и наше внешнее я. Это мы - присвоенные миром, мы в памяти, сознании и совести людей и мест. Глядя на руину и развалину бывшей когда-то жены, мы содрогаемся: неужели это пепелище -- мои чувства и страсти, неужели я когда-то не мог это отделить от себя, впустив в себя? -- и нас передернет от сожаления, жалости или брезгливости. Но ведь и на нас это существо смотрит зеркально, из своего я, и думает и чувствует одинаково с нами.
Мы приезжаем в места своего детства, где не были столько лет и мучительно ищем свои следы, порой тщетно, трагически тщетно! Оказывается, нас здесь как и не было! По малолетству мы не оставили себя здесь!
И в противовес этому горестному возвращению к покинутым порогам собственной жизни, мы иногда спохватываемся: как, вот этот огромный город Набережные Челны, эти заводы и улицы - это ж мой курсовой проект по Татаро-Башкирскому Прикамью в, дай Бог памяти, ну, да, точно, в 1964 году! Как наивен я был тогда, как глуп, а теперь это - людские судьбы, не самые счастливые на земле…
Есть два я - настоящее и подлинное. Настоящее я мы хорошо и каждодневно знаем, оно буднично и привычно нам, мы зорко стоим на страже его суверенитета, неприкосновенности, мы защищаем его от посягательств на вмонтированные в него гордость, достоинство, справедливость. Мы знаем цену своего настоящего я, которая выше или ниже рыночной, публичной - это, собственно, не так уж важно.
Но есть подлинное я и подлинная цена этого я, открывающиеся нам в испытаниях и страданиях, в борениях и преодолениях своего настоящего я. Подлинное я (дословно - добытое под пыткой) в доведенном до совершенства отчаянии продвигает границы и содержание нашего я, оно есть опорные вехи нашего нового, после испытаний, настоящего я. Это можно было бы назвать развитием я, кабы не так больно оно давалось нам, стреляным воробьям. Впрочем, нередко подлинное я сворачивает настоящее я до размеров и простоты карцера, армейской казармы, тюремной койки, подлинное я способно затуркать настоящее я в такие колодцы и ямы, что выбраться оттуда, из темного отупения на свет Божий и на простор уж невозможно, нечем, да и не хочется. Наше усталое настоящее я смиряется с неволей и примитивизируется до простых животных и растительных инстинктов.
Печально и несчастно я, забитое, зашнурованное, законопаченное самим собой. Еще несчастней покинутое нами я. Вспомните, сколько раз мы отказывались и отрекались от самих себя, действовали вопреки собственному я, наступая ногой на горло собственной песни, скрипя зубами и топча в грязь свое я. Бунтующая совесть не дает нам покоя за каждое такое насилие - ведь мы надругались, пусть над слабой, но проекцией Бога в себе.
Есть злосчастное я, предавшее нас. Мы-то к нему прислушивались и были послушны внутреннему голосу, а потом оказывается - в нас краснобайствовал шарлатан и самозванец, узурпировавший в нас голос Бога. Кстати, первая внятная фраза я-предателя: "Бога нет!" или ницшеанское "Бог умер!". Часто это проистекает из ложно понимаемой свободы, из гордыни не быть ничьим рабом, даже и особенно Божьим. Рабство, если вдуматься - это всегда усилие, плодотворное усилие. И каждый художник, даже свободный и совсем уж абстрактный, прежде всего - невольник и раб собственного творчества, понукаемый к труду и творчеству. Аллилуя невольникам своего труда, корпящим и мучающимся, но пустоцветны праздношатающиеся свободные оторвы и отморозки.
Одно из наших привычных пугал - я одиночества. Мы избегаем этого. Мы боимся этого одиночества и своего я в нем. Может, оттого, что боимся собственного банкротства? -- Христос в пустыне сорок дней провел, чтоб убедиться в том, что Он - Сын Божий. Провели ли мы, тоже ведь сыновья Божьи, свои сорок дней в пустыне для постижения этого очевидного факта?
Помещенные в пожизненные камеры-одиночки либо быстро умирают, сходят с ума, кончают с собой - так было с большинством узников Секретной тюрьмы Шлиссельбурга, с жертвами страшных каменных мешков Соловков и других узилищ. Но те немногие, что превратили свое я одиночества в неистощимых собеседников и фантазеров, те, кто сумел отдать своему я заботы и думы о внешнем, недоступном мире - не просто выжили, а стали долгожителями. Этот феномен хорошо был описан Э. Фромом, прошедшим сквозь годы гитлеровских концлагерей.
Так почему мы боимся своего я одиночества? -- Мы боимся своего пустого я. Снимая шелуху внешних влияний, растворенных в бесконечных пространствах и временах, мы боимся обнаружить в сердцевине пустоту. И это - самое большое заблуждение.
Потому что в самой сердцевине нашего я действительно лежит эта пустота. Пустота, подобная мельчайшей частице еще не света, еще чего-то, в чем свет и тьма пока не разделены подобно предначалу мироздания.
Мудрый Будда назвал эту пустоту нирваной и, достигнув ее, вернулся к нам, чтобы сказать: "не бойтесь!". Пустотой и из пустоты был создан и создаваем мир, из пустоты и пустотой мы создаем себя и повторяем путь творения мира. Да, пустота ужасна и потрясает нас, но без этого потрясения, без взгляда в ничто ничто и не родится. Зерно, чтобы дать жизнь, само должно умереть.
Марина. 30 апреля 2000