Мы с Колей только жить начали - МИФИ закончили, он на кафедре остался, меня в институт Карпова распределили, его и мои предки скинулись, нам двушку кооперативную в Орехово-Борисове купили, думали -- через три-четыре года, как он защитится, ребенка родим, друзья у нас, такая хорошая кампания, а тут вдруг, бац! -- Нахватался Коленька мой по своей героической дурости рентгенов на нашем МИФИческом реакторе, и в Онкологическом центре сказали: "Нужны тромбоциты второй группы крови, срочно и много!".
Я закрутилась по Москве, по всем знакомым. Как всегда, море сочувствий и горы советов. Как-то, уже поздно вечером прибегаю к Славке, Колиному школьному товарищу. Чувствую, я их из постели вытащила: оба в халатах и разгоряченные до полного накала. Хотела уже было развернуться -- чего лезть со своим в чужое счастье? -- да разревелась. Они меня затащили на кухню, сняли пальто, налили чего-то, кажется, водки.
Славкина жена, Лия, говорит: "У меня вторая". Славка тут же ее стал уговаривать, а я смотрю на нее - я бы сдала? -- Не знаю. А она говорит: "Ладно, куда надо сдавать?" Я ей направление из Онкологического Центра, на обратной стороне - адрес станции переливания крови, не то у "Динамо", не то у "Аэропорта", сама еще не верю: "Это ведь от нас рядом, по прямой, по зеленой ветке".
Славка мне говорит: "Будь спок, поставим твоего Кольку на место, все будет тип-топ."
На следующее утро он звонит:
- Все в порядке! Лия поехала. У нее сегодня библиотечный. И у меня библиотечный. Если есть полчаса, забеги, тема есть.
У меня на работе все понимают - мы-то знаем, что такое рентгены, сказали, не волнуйся и спасай, без тебя как-нибудь. Ну, я и поехала к Славке, благо тут всего три остановки на метро - у них однушка на Варшавке.
Голова - кругом, хорошо, что хоть эти тромбоциты у Славкиной жены нашлись. Он говорит: "Наверно, скоро вернется -- чего там делать-то долго? Давай подождем, заодно поболтаем, у меня заначка есть, отвлечешься." Не знаю зачем, выпили. Разговорились: действительно, как будто полегчало, отошло куда-то. Славка опять подлил, понемногу. Потом музон поставил, АББу. На меня такая слабость напала, а Славкина жена все не возвращается. Не знаю, как оно так получилось, как бы само собой, он поцеловал меня, потом медленно так, осторожно, как больную, раздел. Я чувствую - нехорошо это, а противиться не могу. Сама прижалась к нему, сама легла, сама, никто меня не толкал, отдалась. И так нам сладко было, так нежно, так томно - у меня с Колей никогда так хорошо не получалось почему-то.
Вечером Славка позвонил, все в порядке, Лия сдала и чувствует себя нормально. Следующая сдача -- через две недели или раньше.
Через два дня он опять позвонил: "У меня отгул, а Лия на работе. Может, заедешь?" Не надо было этого делать, но мне так вдруг опять захотелось прижаться к нему, хоть просто прижаться.
Он меня прямо из передней на руках в спальню. Без всяких раскачек. Жадно так. И я вся истомилась в этой круговерти - мы с ним - как одно тело, как одно существо. Я с ним и о Коле хоть на некоторое время забылась и обо всем прочем.
Это продолжалось больше месяца. Лия регулярно ездила в Боткинскую сдавать эти самые тромбоциты, Коля лежал, врачи молчали, мы встречались со Славкой то у него, то у меня, теперь уже почти каждый день.
Это случилось за три недели до Колиной смерти. Она уехала в Боткинскую и должна была вернуться к пяти, не раньше. Мы лежали на Славкиной шикарной египетской постели, как всегда совсем голенькие, когда вошла Лия.
У меня все внутри оборвалось. Я еще ничего понять и сообразить не успела, только одно: "Убийца!". Я сразу и отчетливо поняла, что я дважды убийца, что я ее и своего Коленьку вот именно сейчас убила. А она стоит перед нами, совершенно растерянная, и молчит. Хоть бы послала нас или врезала или заплакала. Стоит, а глаза - совсем черные стали, как два провала.
На похороны они пришли оба, но порознь. Шел дождь, и из морга все не выносили Колю. Она плакала, он курил, а я больше всего боялась, что она сейчас поднимет руку и покажет на меня и ничего не будет говорить, только покажет, и все поймут, что я - убийца. И я дрожала и все никак не могла заплакать. Меня только на кладбище прорвало, когда грязь застучала по крышке, гулко так, как анафема.
Потом - как в тумане. Девять дней, сорок дней, а меня все не отпускает. И Коля лежит в заколоченном гробу, и в нем замерзли чужие и теперь ненужные ему тромбоциты.
Однажды я не выдержала и приехала к ним на Варшавку. Они не смотрели ни на меня, ни друг на друга. "Нате! Режьте мне вены, я больше не могу" - и я протянула им нож. Я, правда, не знаю, как, и где, и чем надо вскрывать вены, то ли в запястьях, то ли в локте, то ли по горлу надо полоснуть. Я была уверена, что они знают, что Лия знает, как это делается.
Славка достал из холодильника водку и выпил разом чуть не полный стакан, Лия молча осела на стул, рот ее скривился, и она тихо заплакала, как тогда на похоронах. Рука ее стала подниматься, и я в ужасе, бросив нож, метнулась из их квартиры и больше никогда-никогда не звонила им и не приезжала.
У меня после этого долго никого не было. А потом я все-таки вышла замуж за иностранца и уехала к нему в Кливленд, продав свою кооперативную двушку. Славка и Лия, как я слышала, развелись, он спился очень быстро и не вылезал из Пятнашки и Матросской Тишины, а она совсем исчезла.
Мой первый американский муж очень хотел от меня ребенка и он его получил: девочка, церебральный паралич. Через год мы развелись, и девочка осталась за ним по решению суда. Второму мужу достался мальчик, даун. С третьим мы прошли полное обследование на предмет его и моей наследственности и возможной патологии. Врачи пообещали здорового ребенка. Неправильный ход. Мертворожденный. Редчайший случай в местной практике. Я очень любила Джона, и мы попытались еще раз. Несмотря ни на что, случился выкидыш.
К этому времени я уже настолько освоила английский, что могла читать медицинскую литературу. Так я узнала, как же надо вскрывать вены, что, наконец, и сделала. Последнее, что оставалось на быстро белеющем экране сознания, были черные провалы Лииных глаз.