Заныли длинные сладостные звуки, и она вошла в круг света на ковре.
С наивным бесстыдством и непониманием любовного смысла танца она кружила и летала перед царем и его гостями, и все в ней пело, кричало и ломалось с неуклюжей грацией розового бутона, с еще непонимаемой ею самой страстью. Сладостна и порочна была девственная ложбина пупка и длинные, необычайно длинные и гибкие пальцы на ногах, и розовые пятки, то мелькающие, то отбивающие мельчайшую дробь на ковре, дробь неистовства и нежнейших требований. Брызгами маленького фонтана были эти пятки и эти пальчики на ногах, побегами молодых ветвей ивы – тонкие колышущиеся над головой руки, и в нежных и чистых подмышках таились и тайные ароматы ночи и истома предвечернего зноя на ложе любви. И звенели, звенели тонкие золотые монисты на только начинающейся, только набухающей персиковой негой груди, которая забьется испуганным воробышком в руке коснувшегося ее.
Глаза ее ловили движения рук, в них искрилось удивление этими руками с изящным и капризным изгибом запястий. Глаза и руки играли меж собой, дивясь и торжествуя свою слаженность. Эти руки обвивали невидимого любимого и эти глаза погружались в глаза невидимого любимого, которого еще нет, но она, она, эта маленькая и бесценная драгоценность, уже есть, уже ждет, уже готова быть и всем своим телом, всем своим существом знает тончайшее искусство неистовой любви. И когда ножка ее отрывалась от ковра, казалось, она сейчас обовьет ею своего невидимого возлюбленного и пришпорит его и заставит войти в медоточивые розовеющие хляби блаженства.
И царь и все гости его пребывали сердцами своими в прелюбодеянии с прелестной и несмышленой шалуньей. Красивый и властный, избалованный нежностями жен, наложниц и племянницей Иродиадой, Ирод Агриппа мысленно переживал двойной инцест со своей внучкой и дочерью, на глазах ее матери, с царским бесстыдством спавшей и с ним и с его братом, своим мужем. Гордая и величественная, Иродиада наблюдала танец своей Соломии и лишь рука, рвавшая финикийский пурпур занавеси, предавала ее ревность к собственной дочери.
Танец кончился, и теперь Соломия стояла на центре ковра, опустив глаза и голову, чтоб никто не видел ее ожидания награды, хотя бы словом. Но все молчали, зажав свои слова и желания и цены этих желаний в присутствии царя, непредсказуемого в безумствах гнева, трат и щедрот.
Ей вовсе не хотелось ни полцарства, ни сколечко его – там, за пределами дворца были грязные крикливые люди, которых она боялась и которыми брезговала повелевать. Ей очень хотелось александрийскую кошку и большую римскую куклу, какую она видела однажды в доме помощника прокуратора Понтия, но она знала, что ей ничего этого нельзя и потому, целуя красивые, плотные губы царя и слизывая капельки кровавого вина с его бороды, она жарко прошептала ему прямо в дрожащий от наслаждения рот:
- хочу голову узника Махеруса!
И глубоко, с торжествующей непобедимостью Соломия посмотрела в сдающиеся перед ней глаза грозного владыки, и растленная душа царя испугалась и юркнула куда-то в глубины и темень совести от доверчивой и еще более растленной, чем душа Ирода, улыбки Лолиты.
8 сентября 2000 года, Сан-Франциско