Заработав в августе вдвое больше обычного и не будучи протестантом, который постарался бы в сентябре заработать еще больше и потратить еще меньше, я решил слегка расслабиться и оттянуться в полный рост, попотакать своим чудачествам и причудам.
На Рождество и под Новый год принято гадать будущее, но не только гадать: на это время приходится пик практических забот о будущем, в результате чего сентябрь – самый урожайный месяц на рождения. Вот и я – сентябрьский, и многие мои друзья – сентябрьские, и день ангела у нас – в сентябре. Я гораздо реже встречаю своих одногодков, чем одномесячников. Например, старинный мой школьный товарищ Александр Николаевич Архипов, торгующий ныне шубленками в Коньково, или университетско-игановские друзья Коля Матрусов из Брянска (теперь он – доктор наук и профессиональный жидофоб, а тогда был простым любителем) и калужанин Генка Аверин (пропал совсем, а ведь "рыночная экономика" – это его стихия, очень надеюсь, что его предпринимательская душа успешно пилит зеленые на отечественной ниве) – все они сентябрьские, что делало этот месяц сплошным праздником дружбы.
Первое сентября – начало года по нашему, староверческому календарю, и весь сентябрь – еврейский Новый год. В евреи принимают всех, и евреев и неевреев, и евреи и русские. А вот в русские попасть – надо сильно ненавидеть евреев, или китайцев, или мордву, или татар, или американцев, или немцев, или поляков, или французов, или негров, или всех их разом, а заодно и японцев. Русскому разрешается также ненавидеть русских. Татарин, ненавидящий русских, -- русский татарин, и еврей, ненавидящий русских, -- русский еврей. Мне совсем не хочется быть таким русским – я не люблю ненавидеть, но я считаю себя русским, а также, отчасти, евреем и мордвой и, совсем уж отчасти, американцем. Во мне гораздо больше погрузо-разгрузочного (от деда-еврея, грузчика Рижского порта) и разбойного (от прапрадеда-пензенского разбойника), чем еврейского и русского, вместе взятых.
Сентябрь богат не только на нас, людей. Все зреет и поспевает в сентябре и к сентябрю. И идут бесконечные заготовки на зиму: фруктов, овощей, грибов и прочей всячины.
Помню, в московской жизни я заготавливал не менее 50 трехлитровых банок солений и маринадов, не считая мелких баночек для легких выпивок, подарочных или с аджикой. Фирменными у меня были соленые грибы (по сортам и ассорти), маринованные пиккули-ассорти, крупные (семь штук на один трехлитровый галон) помидоры, баклажанная икра, называвшаяся нами баялдой, и засахаренные поздние ягоды: калина, брусника, клюква, рябина. Солить, конечно, дольше и опасней, чем мариновать, но разница, и весьма существенная, тут в том, что маринад делает все продукты одинаковыми, а соление выделяет и подчеркивает специфическую особенность и подробность каждого. Соление не убивает аромат природы.
Пятьдесят сентябрьских банок, как и пятьдесят июньских банных веников – это минимальная норма, до следующего года. По банке в неделю, если, конечно, не частить с гостями.
Теперь остались в заводе только грибы, но они тут в Калифорнии появляются лишь в ноябре…
А пока я расслабляюсь и размышляю об американской усталости от собственных технологий. Есть такой миф, что американцы трудолюбивы и вкалывают. А кто здесь вкалывает? -- Китайцы с корейцами, русские, мексиканцы (эти и хотели бы вкалывать по черному, да не умеют, не приучены, быстро устают и на полях, например, работают лишь с восьми утра до двух часов дня, где им угнаться за нами?), разные прочие иммигранты. Американцы же устали от собственных технологий и изобретений с детства, а, скорее, уже и генетически, ленивы и увиливают от любого труда любыми средствами. Каждый понедельник для работающих американцев, -- личная трагедия, а каждая пятница – благодарение Богу пятница. И даже единственный день Труда в Америке (в самом начале сентября) – праздничный выходной день, в конце которого они начинают поговаривать о Халувине, Дне Благодарения и совсем-совсем близком теперь Рождестве.
Совсем не то – Россия.
Знаю я одного человека в России. Он был брошен своей беспутной матерью в роддоме (а отца даже эта шелупонь не знала по бесчисленности своей клиентуры). Этнически, то есть по внешним призракам, он был весьма причудливой смесью, эдаким конфетти "Любовь и Дружба Народов". Первые 5 лет своей жизни он провел на больничной койке, потом был усыновлен вполне интеллигентной семьей и первое время, трогая разные вещи и пространства, все спрашивал "а это чье? а это тоже мое?". Отсутствие чувства и понятия собственности сделали его заядлым и беспробудным вором, как бы его ни наказывали и ни ругали. Довольно рано он стал пить, и также беспробудно, как воровать. Никого он так не ненавидел и никого так не страстно любил, как себя самого. Более всего на свете он любил, чтобы его жалели, но никто не жалел его, поскольку до этого дело никак не доходило из-за его безобразий. И потому он часто страдал, перемешивая эти чувства со рвотой, в подзаборной осенней грязи. Беспутный, он стал проклятьем и наваждением принявшей его семьи. При этом он оставался ласковым и как бы все понимающим сыном.
Он очень похож на Россию и мог бы быть ее символом.
В этом сентябре я собрал хороший урожай рекомендаций. И очень лестных, на уровне некролога. Приятно почитать о себе такое заживо, а не из грустных далей небытия. Что делать с этими письмами потом, я не очень себе представляю, пусть лежат вместе с другими бумагами, которых в Америке просто пропасть.
Всегда немного грустно расставаться со студентами: неважно, они закончили учебы или ты закончил обучение. Торопливая технология освоения русского языка строится исключительно на знаниях, понимать – некогда. Непонятное и непонятое знание что молитва по латыни – ни о чем. Все учение строится на двух вопросах: "что?" и "как?" – на "почему?" наложен чуть ли не запрет. И бедные студенты долбят "именительный – "год", родительный единственного числа – "года", родительный множественного числа – "лет"". И, так как никто из них не задает неизбежное и необходимое здесь "почему?", я делаю пару шагов в сторону:
В русском языке переход от единственного числа к множественному происходит после цифры 4 из-за нашей пятипалости, ведь счет в докомпьютерную эпоху велся на пальцах. Были бы двухпалыми, 2 было бы для нас уже "рука", "много", поэтому "4 года, рубля, балла, но 5 лет, рублей, баллов". Когда год во множественном числе характеризуется качественно, сохраняется само слово "год", например, "молодые годы", "счастливые годы", но при исчислениях и количественных характеристиках употребляется слово "лет": "10 лет", "много лет", "мало лет".
Само же слово "лета" тесно связано с "летом" и глаголом "летать". Раньше, до Петра Великого, до 1700 года, в России Новый Год начинался 1 сентября. Древние люди календарей не имели и время считали по явлениям природы. Вот полетела легкая паутинка, называвшаяся "лето" – и люди говорили друг другу "Новый год настал", как сейчас мы связываем этот праздник со снегопадом. Тогда Новый год был связан с окончанием сельскохозяйственного года, сбором урожая и отдохновением от трудов. Поэтому и закрепились в нашем сознания "лета", невытесняемые "годами".
Студенты радостно кивают головами – теперь они хорошо запомнят понятое, потому что оно стало понятным. А один, продвинутый, даже спрашивает:
- А индейское лето в России бывает?
- Да, только называется оно "бабье лето"
И вот оно, долгожданное:
- Почему?
- Потому что короткое и прекрасное, как любовь женщины ( и тут же совсем некстати подумалось: жена – это святое, все остальное -- чтоб быть не ангелом, а человеком) -- говорю я, и тут же краду еще 5 минут из отведенного на "родительный падеж множественного числа":
- Россия – бабская страна, в лучшем и худшем смыслах слова "баба". Это заметили и русский философ начала ХХ-го века Василий Розанов и современный писатель Виктор Ерофеев. Мы, русские, все немного бабы – слегка визгливые, немного нежные, чуть-чуть истеричные, покорные, кроткие, взбалмошные, безропотно тянущие воз, ревнивые, лукавые, преданные, самовлюбленные и склонные к самобичеванию, скромно ставящие себя на последнее место и не терпящие соперничества. Бабье лето – коротенький период теплых и ясных дней после жатвы, только это лето помнится как праздник, потому что настоящее, большое лето – сплошной пот и труд от зари до зари. Бабье лето – это заслуженный отдых и ежегодная старость человека. Не зря ведь русский сентябрь обрамлен двумя женскими праздниками – Рождеством Богородицы и Верой, Надеждой, Любовью и матерью их Софьей, патронессой России. Российский флаг означает: белое – вера, голубое – надежда, красное – любовь, а 30 сентября было национальным праздником в дореволюционной России. Да и по зодиаку сентябрь – знак Девы.
И мы плавно переходим к следующему исключению из сплошь неправильного родительного падежа множественного числа: "мать-дочь, матери-дочери, матерей-дочерей". Это становится поводом для короткой реплики о матриархате в Стране Амазонок, которая располагалась на юге современной России, и от которой у нас осталось не только "бабство" "загадочной русской души", но и символ непрерывности рода, связи поколений по женской линии – матрешка.
Очарование понимания в том, что студенты понимают сами. Понимание, в отличие от знаний, интимная работа, оно всегда субъективировано и окрашено индивидуально. Теперь каждый из них говорит себе о понятом "это мое". И только это мне и надо от них.
Над вкрадчивым "Индейским летом" Джо Дассена в моей машине голубеет наивное небо Марины, а в нем висит парашютист – вот и все, что осталось от пролетавшего вчера самолетика. Бедняга, наверно, уже продрог озирать наши пустоты, пристрелить бы, да общество охраны животных, конечно, будет возражать, а, может, ждут, когда кончится уикэнд.
Весь месяц я гуляю сам с собой свой день рождения. Вот и сейчас, сидящий напротив меня я вынул вилку из грибочка, чтобы поковырять ею в моей душе:
- не понимаю, кто твой читатель, представить его себе не могу
- технарь какой-нибудь компьютерный или пенсионер гуманитарный
- ага, этот тот, кому лень самому что-нибудь воображать
- да я почти всех своих читателей в лицо и поименно знаю: симпатичные люди
- жалостливые, стало быть
- а еще мои читатели – женщины, от 30 до 70 лет
- это те, кто хотел бы чуток побыть с тобой, но ни в коем случае не стать твоей женой, этот читательский сектор отпадет сразу, как только ты умрешь или ослабеешь, что, в сущности, одно и то же.
И я вновь запустил вилку в грибочки, выудил малявочку, хлопнул бы водовки, да не пью больше, заглотил сердешного и пошел размышлять дальше, на другую тему, под ласковое и нежаркое сентябрьское солнышко и небушко.
Этот месяц убедил меня, что я никогда не смогу зарабатывать на жизнь как писатель, не дано. Это писательство (или графомания?) не только не кормит меня, но и заставляет отказываться от служб и работ, могущих мешать этому занятию. Незаметно я превратился в раба собственного удовольствия и каждое предложение заняться чем-нибудь полезно-общественным и оплачиваемым рассматривается мною только с этой точки зрения: а не помешает ли оно писать? Ну, что ж, так тому и быть: жил нищим и помру нищим, главное ведь не быть, а слыть, а слыву я барином и сибаритом, не отказывающим себе ни в малейшем удовольствии.
Я заметил, у нас в Монтерее полно больниц для престарелых, их, наверно, с десяток, но никто при этом не умирает. Разве что русские и то только ради некролога, чтоб его публикацией поддержать материально свою любимую газету. Конечно, местные богадельни – не чета нашим, расейским. Я уж не говорю об утопающих в садах и цветах богадельнях для миллионеров – даже муниципальные смотрятся очень прилично. А вот обитатели везде одиноковы: когтистые хищно скрюченные пальцы, пустые птичьи глаза, дряблая трясущаяся плоть, беззвучная речь, бледная немощь проросшей в подвале старой картошки, аммиачная вонь. Мне щемяще не хочется доживать до такого растительно-травоядного состояния и, надеюсь, здоровья не хватит до этого.
Сентябрьское солнце садится в океан, величественно, как по приговору Верховного Суда. Нервной судорогой, разбойной синусоидой над волной прокатывается сторожевая вереница пеликанов. Какой-то чудак, встав в картинную позу африканского шамана, отбивает звонкими ладонями ритуальную дробь на барабане уходящему светилу. То лениво и устало машет прощальным лучом университетствующему язычнику: "сворачивай музон, паря, я уже село".
Я гуляю по пестрому сентябрю своей жизни и пишу этот пестрый рассказ разрозненных мыслей и чувств. Привольно дышится сентябрем и привольно пишется. Никакой я, на самом деле, не писатель – это все стихи, корявые, нестройные, но стихи, это все и надо воспринимать как стихи, где ничего неважно, кроме накала искренности.
Наши монтерейские гуси недавно опять сложили свои углы и подались на юг. Гуси-гуси, одурели вы, что ли? Какой вам еще юг – мы и так на широте Туниса, Багдада, Кабула и Токио? -- Но они улетели и никто не занял их насиженных мест, ни канадские, ни аляскинские, ни даже орегонские гуси. Интересно, а куда, на какой юг улетают экваториальные гуси? В том нет никакой необходимости, может, это в них кричит память о ледниковом периоде? Или они, как и мы, побросав все дела, отправляются в путешествие ради путешествия?
Монтерейский полуостров – страна сиреневых туманов, в том числе цвета белой сирени, а еще – розовых, пепельных, голубых и туманов надежд. Скоро это пройдет, и начнутся дожди… А в кармане уже хрустят и топорщатся билеты до Гондваны, туда и обратно, на случай реинкарнации.
Марина, 10 сентября 2000 года