Я прибрел сюда после тяжелого вчерашнего и тупой, полубессоной ночи.
Маленькое чистенькое кафе на углу Бальбоа и Пятой, гнутые стулья светлого дерева, столики под белыми скатертями, какие-то опрятненькие занавесочки. Чисто женское заведение. Я тут первый и пока единственный.
- Блинков не хотите ли?
Кто ж утром от блинков откажется?
Через пару минут они явились.
Тонкие, ажурные, аккуратной стопкой, из свежего, утреннего теста, не эти омерзительные американские блинцыки и панкейки, напоминающие торопливые коровьи лепехи. При блинках – жирная ложка сметаны, селедочка, лососинка, под стать сметанной ложка красной. Я пошарил вокруг косушку, вспомнил, что уже давно не пью, и стал хлебать пару чая с лимоном, из стакана с подстаканником, заворачивая блинки в беломорины. За окном – какие-то китайские иероглифы хорошо проветренного и продувного Сан-Франциско, города, о котором мечтает любой российский бродяга, студент и романтик. А мне тут и сейчас так не хватает масличной размазни затянувшейся зимы, промозглых московских снежных грязей и расхристанных, разъезжанных, как старая шлюха, улиц и дорог.
И вспоминается метро "Сталинская", которая пока "Семеновская", но, с таким стукачком как новый президент, времена в который раз могут опять вернуться, вон, на близкой отсюда "Бауманской" сталинская цитата продолжает украшать арку над эскалатором – глядишь, и пригодится.
А на "Сталинской" – трамвайный перезвон, горячие загорелые пирожки с повидлом и печенкой, ах, какая обжигающая вкуснотища! В "Родине" крутят заграничный фильм и нашу "Карнавальную ночь", за углом ютится маленький райком – и партии и комсомола в одном домишке, в СОТом вьется и курится белым морозным паром очередь за яйцами и разливным молоком, мент в валенках и кобуре с бутербродом из вареной ветчино-рубленой разгоняет по разным ухабам полуторки и "победы", народ деловито толчется, охаживаемый тусклым февральским солнцем. Надо подняться по мерзлым, скользящим деревянным ступеням, рвануть на себя обитую, с сильной пружиной, дверь, что войти навстречу теплу и уюту пустой в этот рабочий час чайной, неся с собой клубы свежего мороза.
На столах стиранные-перестиранные перекрахмаленные скатерти, окна завешены толстенными ледяными узорами, закрывающими оставшийся за порогом мир. По всей чайной несет одуряющий аромат березовых дров в полупрозрачном ажуре тоненькой бересты, вперемешку с раскаленными углями они греют плиту, и толстая розовощекая, как измайловская звезда Эмма Трейвас, тетя Таня, хрупкая мечта местных алконавтов (хрупкая, потому как где им дотянуться и дотронуться до Татьяны, она как двинет – кубарем с катушек и лестницы полетишь), варганит блины, растущие увесистой стопой на плоской огромной тарелке. Цены – смешные: блины с маслом – рупь 20, со сметаной и маслом – рупь сорок, с селедкой – рупь шестьдесят, с килькой – полтора, с красной рыбой – два тридцать, с красной икрою – три двадцать. Тут же и разливное "Жигулеское" (два двадцать), и водовка (шесть рублей за сто пятьдесят грамм, все в дохрущевских деньгах). Но кто ж в такую рань пить собирается? -- только ханыги. И я беру пару горячего чая, сажусь в самый угол у непрозрачного окна, и подавальщица Нюра подает мне к блинам и чаю два ломтя ноздреватого серого – а это-то зачем?
Где это я? -- Ах, да, я ж опять в Сан-Франциско, с его притонами, китайцами, расписными трамваями и тихоокеанским Пасификом, так непохожим на наш залив Петра Великого во Владике.
- У нас и пельмешки есть, и вареники, со сметаной и с малиновым вареньем.
- А можно всего этого понемножку?
- Ну, конечно. У нас еще огурчики малохольные, самодельные, капустку квасим, пирожки с мясом, с грибами, с капустой, грибочки, селедочка, -- у меня засосало и заныло под ложечкой.
- А у вас и выпивка есть?
- Держим, -- неохотно отвечает подавальщица.
Я заглядываю за стойку: на видном месте чашки с блюдцами и стаканы с подстаканниками, укромней – "пиво-воды", совсем в глубине и подальше от глаз – вина, исключительно легкие и шипучие. Если настаивать, выпивку, конечно, подадут, но руки, вероятно, будут спрятаны под фартук, как делают испокон веку русские терпеливые женщины, матери и жены, когда их мужья и сыновья требуют: "мечи на стол, мать, у тебя ж припасено": она знает, что это, скорей всего. плохо кончится и уже скорбит предстоящим безобразием и, сложив под фартуком руки, молит, когда ж это все кончится и скорей бы уж они спились, что ли, и кто ее, проклятую, выдумал.
Что значит женское кафе? -- Здесь хорошо подружкам, парочкам, семьям. Но здесь и мужику хорошо, особенно необласканному и не облизанному дома. Тихо поет Жанна Бичевская о старинных, а потому подлинных страстях, и я тоже начинаю мурлыкать себе нечто послевоенное:
Кстати, котофея тут явно не хватает, усатого, пушистого, холеного, как лидер фракции Государственной Думы, упакованного сметаной и рыбными нежностями, чтоб терся выгнутой спиной о ножки стульев, поводил своим черносотенным хвостом и урчал по-сибирски: "опять жиды Расею продали".
По вечерам тут играет музыка: развесистый аккордеон и плакучая гитара. Саша и Ваня балуют китайских американцев и американских китайцев переливами отечественных мелодий, вышибают слезу ностальгии из нашего брата. Катино кафе делает из нас, шустрых и деловых иммигрантов, то, о чем мы мечтали в своем Медведковом углу, -- тоскующих эмигрантов ("чтоб все было как в Париже – кафе, гениальная грусть и замученная боль совести покинутой мною страны").
Это место точно соответствует нашему представлению о том, каким должно быть настоящее кафе: здесь слегка закусывают, а не жрут, здесь нересторанные цены и порции, здесь – для людей со скромным, но уверенным достатком и неупитанной, стройной судьбой.