Три дня полета в Нарьян-Мар
В Нарьян-Маре туман. К вечеру он немного слабеет, но огни ВПП так тусклы, что ночью посадка невозможна. Наш отлет откладывается каждые полтора часа. В пол-шестого, когда полет становится технически невозможным, объявляют отбой до утра. В аэропортовской гостинице люди спят на полу за 200 рублей, мы едем в приличную гостиницу, полночи проводим в заботах об отдыхе и разговорах, утром мчим в аэропорт, чтобы маячить в такой же волынке. Ближе к полудню разведка доносит отбой до утра, мы едем досыпать в гостиницу, устраиваемся с боями, получаем шифровку об отлете, летим в аэропорт, садимся в самолет, долетаем до Нарьян-Мара, кружим над ним, возвращаемся в Архангельск, ждем до половины шестого, едем в другую гостиницу, еле устраиваемся, утром едем в аэропорт, ждем до обеда погоды, получаем разведданные от Юстаса, что вылет отложен до утра, едем в гостиницу, устраиваемся. Получаем сигнал от Алекса об отлете, спешим на регистрацию последними и после всех сроков вылетаем и даже прилетаем. На часовой полет уходит трое суток – и никакой возможности с кем-то встретиться, поговорить в Архангельске…
Поселок Искателей: в поисках несчастий
По обшарпанности, зачуханности, развалюшности пос. Искателей (приключений на свою задницу) значительно опережает аналогичные образцы отечественной романтики освоения: Уренгой, Сургут, Нижневартовск, другие нефте-газовые дыры Западной Сибири, поселки БАМа, уже вошедшие в печальную историю и доказавшие собой, что, как бы ни были велики и сказочны запасы недр, вод, лесов и прочего, а Кувейт у нас не получается и даже Лас Вегас не выходит. Ничто так не свидетельствует об угрюмости постсоветского декаданса освоения, как плакаты, призывающие к перестройке и гласности да побитые на уикэнд рожи местных пьянчуг. Одно-двухэтажные унылости утопают в разъезженном песке и невесть откуда берущейся при освоении глубинных недр грязи. В этих хибарах невозможно ни счастье, ни надежда на него – только смурная борьба за существование, какое-нибудь бессмысленное выживание и ничем необеспеченное сохранение человеческого достоинства вопреки беспробудным побоям и потоку пьянства. В грязи и мерзости построить счастье немыслимо и бесполезно. И уж тем более рваться сюда можно только от одних несчастий к другим, как это и было всегда, во все времена и во всех странах. Калифорнийские фотинайнеры эпохи Золотой Лихорадки также не обрели счастья, как и геофизики и бурильщики Ненецкого округа, но те хоть вошли в благодарную историю и легенды – эти останутся навсегда презираемыми жертвами.
Легенда о больших деньгах Севера
А люди прут и прут на севера за синей птицей из длинных рублей. Вот некий Николай, врач местной больницы, рентгенолог, мечтает сколотить здесь за пять лет деньгу на свою нелепую зарплату. Он, как и большинство ломонувшихся сюда, ждет чуда и богатства, которые придут сами собой. Сами собой приходят только старость и смерть, да и то изредка, всего лишь раз в жизни.
Ныне заработки на Севере – гарантированная нищета плюс не менее гарантированные болезни: от туберкулеза (он вырос за два года здесь в полтора раза) до СПИДа.
Нефтяная лихорадка – это не приток денег, а их отток (к тем, кто немного вложил их сюда). Вкладывающие в Север себя получат только себя, но потерянных в пропорциис собой вновь прибывшим, равной притоку-оттоку денег. Мало кто догадывается, что делаемые здесь деньги берутся не из недр, а из труда человеческого. То, что лежит в пластах – вовсе не нефть, а некая природность, не стоящая ни черта. Нефтью эта природность становится только после добычи, транспорта и продажи.
Мы размещаемся в общежитии Геолого-разведки, таком же затрапезном, как и тридать пять лет назад в Тарко-Сале. Ничего не поменялось!
Компьютерный бизнес
В низеньком шалмане два продмага и компьютерный клуб, переполненный детворой, шмаляющей в дум-дум по паре долларов в час. Какой-то пацан замещает собой хозяина. Вечером возникает и хозяин.
- У Вас Интернет есть?
- Конечно, есть.
- А какой у Вас модем?
- Слушай, а что это?
- А какая версия Виндоуз?
- У нас все есть, только я в этом не разбираюсь, подожди, я Резо сейчас вызову сюда.
Пока едет Резо, мы и сами выясняем, что на всех компьютерах инсталлированы лишь игры, а на штабном есть только намек на возможность установки Интернет-связи.
Потом мы много раз сталкивались с местным Интернетом на веревочках: то ждешь по сорок минут, пока проползет твой файл (а в самом конце – "обрыв связи"), то "Архангельск не соединяет", то еще какая заморочка. Россия построена матрешечным образом: на каждую Москву найдется свой Нарьян-Мар и в каждом Нарьян-Маре зарыта-зашита своя глубочайшая периферия. Интернет устроен прямо противоположным образом и потому несовместим с российской действительностью. Интернету нужен мир монотонной доступности.
Криминальная тишина
В Нарьян-Маре стоит непривычная криминальная тишина – нет ни организованной (кому охота лезть в эти тундровые дебри и глухоту натурального хозяйства?) ни неорганизованной преступности. Многие дома и машины не запираются. Основное правонарушение – пьяная драка или грабеж, опять же спьяну. Ни тебе проституток, ни рэкета, ни наркомании, ни всего прочего.
Пока.
Большая нефть и Его Величество Лукойл уже создают инфраструктуру социального неравенства и контрастов. Не за заборами, а среди лачуг растет новая, недоступная местным старожилам среда, и они, пятнадцатилетние старожилы и капитаны, составят питательный бульон для нового криминалитета, и лучшие девочки пойдут на панель и в массажные кабинеты, и самые шустрые мальчики будут обливаться кровью и автоматными очередями на стрелках.
"Как закалялась нефть" – Лукойл действует
Чисто внешне – Лукойл респектабельно завоевывает ненецкое пространство, неся новую цивилизацию: бензоколонки, телефоны, благоустроенное жилье. Но за этим фасадом то тут то там проглядывает довольно бандитское мурло: опричники охранного ведомства фирмы, скупка на корню всей (и единственной) гостиницы, блокада и островитизация Нарьян-Мара и округа. О нравах и методах Лукойла шушукаются на всех перекрестках, Лукойл по сути подмял под себя все местные ресурсы: коммуникационные, транспортные, строительные, материальные, профессиональные. Выборная кампания, проводимая пиаровцами Лукойла, -- развязная наглость и скупка, террор и угрозы. Впрочем, точно в той же манере действует и команда Бутова и всех остальных претендентов.
Наиболее выпуклой фигурой в обойме кандидатов в кандидаты ЛУКОЙЛа является родственник Алекперова Черномырдин, человек предельной тупости, хитрости и беспардонности.
Когда Лукойл планирует вложить в каждый голос по тысяче долларов (для победы надо собрать 10 тыс. голосов или вложить 10 млн. долларов), то – сколько он предполагает на этом заработать? Зная здешние "нормы прибыли", эффект будет измеряться в миллиардах.
В программе Лукойла заложено, что объем доходов и вложения фактически совпадают. Это означает лишь, что Лукойл чудовищно занижает предполагаемые объемы добычи, что он собирается демонстрировать и легализовывать лишь крохи от своей добычи и прибыли.
Вторым козырным ходом ЛУКОЙЛа в уходе от налогов являются внутрикорпоративные цены, заниженные по сравнению с рыночными донельзя.
Ночи в Искателях: туман самоопределения
В пятничный вечер мы решили немного развлечься. В "Искателях" три точки, волнующие кровь, воображение и кошельки: "Звездное небо" полностью зафрахтовал местный суд, повидимому, по случаю вынесения юбилейного срока приговора, тысячелетия исправительно-трудовых работ с начала года, а, может, просто, сорок девятой годовщины главсудьи. Судейских оказалось с полусотни – очень крутых, до чванства. В ночном клубе "Сибирь" вход только по предварительной записи, здесь расконвоированные пацаны и тинейджеры. В "Метелицу" нам настоятельно рекомендовано не показываться. И мы едем в город, в "Север".
И только здесь я, наконец, почувствовал, что нахожусь на родине. Все до боли знакомо и пройдено – и этот табачный чад, и заблеванный-загаженный туалет, и угар, и некстати хорошо одетые женщины и девушки, и пропахшие телогрейками и шальными рублями мужики и мужчины.
В разгоряченном конце давно начавшейся ночи, конечно же, грянуло что-то одесское – и сразу плотные мужички задвигали закатанными локтями будто колобки на стометровке, зашаркали потными сапогами, а томные леди, забыв о прокладках и неполученных зарплатах, круто зашевелили бедрами, от плеча и в счет завтрашней головной боли или триппера.
А я тихо сижу в непонятном кресле, лакаю алиготе, троюродного брата сухому вину, но по коньячным ценам, и смутно пытаюсь понять: что я тут делаю и как попал сюда из собственного далекого прошлого.
13 октября
Морской порт – наша пристань
Моя идея снять офис в морском порту оказалась продуктивной: навигация на исходе, народ потек в отпуска, морской транспорт, как и положено транспорту, аполитичен к страстям грузовладельцев. Переговоры с начальником порта были недолгими, и теперь у нас есть своя комната, с телефоном и прочей мебелью. Правда, я так ни разу здесь и не побывал.
В недрах администрации
В недрах администрации царят привычные подковерные игры, рассуждения и безделье. Все ждут отсутствующего барина для получения оплеух, их затирания и обоснования предстоящего предательства или перехода в другие руки. Собственно, в кулуарной ритуальной раздаче и получении оплеух и заключается управление территорией – строго по отраслям и ведомствам. Оргресурс здесь давно исчерпан и каждое решение, каждое действие дается с огромным трудом, как и положено паралитику с глубоким рассеянным склерозом. Застать и достать кого-нибудь невозможно, даже после строжайшей договоренности. И, конечно, всякое дело сразу же усложняется разного рода ужимками, полит. экивоками, условностями, субординациями и страхами, страхами, страхами, давно и никогда несуществующими.
Во мне накапливается и зреет материал для комедии "Особенности национальной власти".
Музейные разговоры
Я возвращаюсь в музей пошуршать интереснеснейшими – ни о чем, с точки зрения решаемых задач -- книжками. За день проглатывается по пять-семь книг. Это, конечно, не так шустро, как когда-то в ИНИОНе, но я сильно соскучился по библиотечному чтению, а тут еще бесконечные разговоры на незаданные темы с местными профессионалами. Получается, что я помимо своей воли все время собираю по крохам мысли и идеи для странного текста "За воротами Рая".
Проект коммерческого оздоровления
Этот проект возник из пустейшего разговора "если бы рентгенологом был я" на улице в ожидании запропастившегося Шумилова.
В Нарьян-Маре или уже имеется или может быть прожектным образом сформирован сегмент спроса на услуги оздоровления. Эти услуги, в отличие от здравоохранения, действующего реактивно (как отзвук болезней, недугов и недогоманий), носят превентивный и постоянно действующий характер: здоровье дешевле и проще наращивать, чем отнимать у болезней.
В состав услуг оздоровления входят:
тренажерный зал
сауна, баня, спа
небольшой бассейн
массажные кабинеты, включая безопасный секс (оральный, мануальный и т.п.)
небольшой витаминный буфет с оздоровительными напитками и салатами
"травная" аптека
киоск спортивной одежды, обуви и инвентаря
физиотерапия и медицинский контроль, вкл. самоконтроль
Услуги предоставляются по относительно высоким тарифам, что сразу отсекает неплатежеспособный спрос. Возможно также внутрикорпоративное обслуживание.
Оздоровительный комплекс работает как клуб: абонентская плата за вход для членов клуба значительно ниже, чем для разовых визитеров и гостей членов клуба. Базовая плата (плата за вход) постепенно возвращается членам клуба за каждое посещение (1% от абонентской платы за каждый визит в течение года).
Комплекс работает круглосуточно.
Штат комплекса – 3-4 человека плюс 2-3 массажистки по вызову. При избыточном спросе устанавливается предварительная запись и\или расширяется штат.
Инвестиции возвращаются в течение 6-9 месяцев с момента его запуска.
Качество медицинского обслуживания обеспечивается рентгенологом как единственным (если не считать паталого-анатома) специалистом с системными представлениями о здоровье человека. Гарантом качества менеджмента является бизнес-план, прилагаемый к данному проекту.
Обед из оленины со строганиной
С питанием здесь откровенная лажа: жрать нечего. Сидим на рыбе. Как-то взял тушонку ростовского разлива, а в ней – сплошное и довольно мерзкое желе с легкими намеками на мясо неизвестной скотины. И весь остальной сухостой – только для украшения полок и поддержания цен на высоком уровне.
Пошли днем в ресторан "Север". Я взял и первое и удвоенное второе из оленины (ромштекс еще туда-сюда, а поджарка – хоть плачь) и компот из брусники (отменно!) и, наконец, свежесоленую семгу (это нечто!).
Под этот разнобой родилась идея карты (схемы) потоков освоения:
проектных (Ленинград, Тюмень, Ухта, …)
исследовательских (Москва, Архангельск, Норвегия, Ленинград, …)
инвестиционных (Москва, США, Тюмень, …)
финансовых (?, ?, …)
материально-технических (Коми, Москва, Ленинград, Мурманск, …)
кадровых и профессиональных (Коми, Тюмень, Москва, …)
криминальных
люмпенских
информационных
коммуникационных
прожектерских и прожективных
развлекательно-рекреационных
и др.
Лукойл – народу, народ – о Лукойле
В целом к Лукойлу отношение настороженного отторжения и неприятия, по делу и просто так. Многие понимают, что из-под них скоро вырвут последние надежды стать людьми хоть какого-нибудь, хоть абу-дабийского сорта. Кое-кто в ожидании перемен к лучшему и новым заработкам. Уже вкусившие скрипят зубами и подрабатывают вечерами как таксисты. "Тюмень, Тюмень – столица деревень", помнится, быстро очеремушкилась и заблядовалась, но потом ее сильно стали подпирать Сургут и Нижневартовск. Да, динамика жизни Лукойлом будет здесь раскочегарена, хочет того Лукойл или нет (наверно, хочет). Но качество жизни… я думаю, скоро здесь перейдут на норвежского лосося и датские креветки и будут вспоминать с сорокаградусной ностальгией старые добрые времена "твоя-моя не понимай".
14-16 октября
Даешь Какую-то Пешу!
13 октября, в пятницу, сразу после обеда сложилась поездка в Нижнюю Пешу (название я долго не мог запомнить, равно как и ее статус – то ли Верхняя, то ли Нижняя, то ли вообще Средняя), которую я с трудом откопал на карте. А ведь бывший райцентр… Обчихали время и место отлета, обсудили мои функции.
После полубессонной ночи два-три часа предутреннего сна – лишь дразнилка. К 8 утра, как договаривались с зам.губернатора по сельскому хозяйству, я уже был одет и при вещах. К 11 часам – никаких вестей и сообщений. Телефон молчит. Едем в губернаторский дворец. Там – легкое изумление "а Вы разве не улетели?", после чего выясняется, что вертолет летит в полдень, и надо быть в аэропорту.
В 3 дня мы, наконец, вылетаем и всего через час двадцать приземляемся вместе с мебелью, матрасами и другим скарбом для местного интерната на унылом берегу реки Пешы, с видом на Нижнюю Пешу. Мы, начальство, пресс-группа и "ученый из Москвы", прибыли в колхоз "Заполярье" – архипелаг поселений вдоль Пеши от Ледовитого океана до южных границ округа, привольно раскинувшийся на сотню с гаком километров. Как они, эти 4-5 островков жизни, сообщаются друг с другом? соревнуются? выполняют план?
Кабинет председателя колхоза очень напоминает Москву – такое же смешение стилей и времен. Под Лениным висит плакатик: "Подчиненный перед Лицом Начальствующим должен иметь вид лихой и придурковатый, дабы разумением своим не смущать Начальства. Петр 1. Указ 6 декабря 1708 года". Кое-где в неположенных местах – иконы, у стенки мается Горбачов без пятнышка, на старинной "Ригонде" японский "Шарп" поет Высоцкого. В красном углу – обветреннные в битвах за урожай переходящие знамена социалистических соревнований, древки у знамен в зазубринах этих самых битв. Из окна видна телевизионная тарелка и кусок жилищного мезозоя.
1. А жизнь-то налаживается…
Вечером едем, набившись в председательскую машину привычной теснотой, в Верхнюю Пешу. Дорога до Верхней Пешы – в песчаных ухабах, то лесом, то болотом. 23 километра на 3-4 скорости ("раньше об этом и мечтать не могли!") тянется более часа.
В клубе на сцене и по периметру – столы со снедью по случаю недавно бывшего Дня тружеников сельского хозяйства и 70-летия местного колхоза (сейчас идет волна этих семидесятилетий). Что-то наворочено колхозом (салаты, семга, селедка, треска), что-то каждый принес с собой в кульке. Все по-домашнему. Посуда у каждого своя, гостям – казенная. Водка по кругу – безразмерно, только успевают подносить. Речи короткие и после каждого выступления – по первой. Эта новая традиция гораздо лучше прежних собраний с прениями в овчинах. Один из ораторов: "Раньше вот так сообща ужинали в старину по бедности, а теперь…" – и осекся. А теперь-то почему? И всяк вспоминает прошедшие 70 лет колхозной жизни – и ни один не помянул горе, смерти и черное, все вспоминают это лихолетье с добром и добрым словом: какой бы история ни была, а эта наша, людская история.
Бабоньки все мелкие, страшненькие, как печеная антоновка, когда пляшут (рок-н-ролл вприсядку-враскорячку), ногами такие вензеля выписывают – как не падают? Мужики – сплошные шаржи новгородского письма: низкорослы, усаты, чудаковаты с лица, в иконописном изумлении от выпитого за жизнь и в последний час, глаз с прищуром, все – в праздничных свитерах, подлинный ХУП век.
Музыка крутит современные русские и старинные советские песни. Настроение приподнятое – только что по триста рублев премии выдали.
Я сижу на углу, нас тут пять Сашек. В Пешах кто не Александр, тот Александрович или Александровна. Мы и познакомились, и подружились, и разговорились. Речь тут корявая, неразборчивая, но что-то мы друг у друга понимаем. Обещал прислать фотографии по адресу: 164733 Архангельская обл., Ненецкий автономный округ, дер. Верхняя Пеша, Семакину Александру Григорьевичу
Ночуем в воинской части, в комнате -- четыре койки под синими байковыми одеялкам, ковры на полах – из них же. Туалет в заполярном комфорте. Под дуэт из храпа я засыпаю, напевая только что придуманную песню:
Следующим вечером – опять праздничный вечер, теперь в Нижней Пеше: столы, ломящиеся от едова, приветствия, речи, поздравления, концерт силами местной "пришлой" женской интеллигенции и девчонок. Голоса славные, сильные – хоть сейчас перелицовывай их в церковный хор. Несколько мужиков сразу и быстро напиваются, их за руки-ноги выносят на воздушок, пронзительный и освежающий, они опять возвращаются, идет нелепый кураж до следующего падения и выноса обмякшего тела. Ведут себя так в основном чужие, некоренные – за годы жизни они так и не вписались в местный народ, так и остаются чужаками. В целом здесь и тише и пристойней, чем в Верхней, хотя водки опять – море разливанное. Поют здесь голосисто, а танцуют не как в Верхней Пеше, где ногами вензеля выписывают, а скачут грозными и грузными козлами, будто болты сапогами вколачивают.
По просьбе людей делал их фотографии. Выслать готовые снимки в количестве снятых персонажей надо будет по адресу 166730 Архангельская область, Ненецкий автономный округ, с. Н-Пеша, Михееву Владимиру Николаевичу.
Отчего люди поют и пляшут, когда выпьют? Мне подумалось, что причин тут несколько:
танцуют от недостатка любви или в ее ожидании, беса пьяного тешат, беду свою выколачивают, доказывают свое присутствие и значимость;
поют, чтоб заглушить свой внутренний голос от других или от себя самого, чтоб преодолеть немоту общения, чтоб чужими словам выразить себя.
Праздник утих лишь к пяти утра.
В правлении идет жаркий спор на экономические темы. Все дружно ругают отсутствующую председательницу рыбкоопа за политику нижайших закупочных цен, "как при советской власти". По дурости я спросил: "она, что, ради своей выгоды это делает?" – "если честно-откровенно, то да" – "так она права: покупает подешевле, продает подороже" – "о людях она не думает, о труженниках села". И я опять сел в лужу непонимания новой экономики.
В рыбколхоз завозят из Мурманска треску. Я в недоумении спрашиваю: "зачем?" – "так людей кормить, скотину подкармливать". Уловы рыбы выполнены, но ни наваги, ничего того, по чему планы выполнены и перевыполнены, ни на столах, ни в магазине нет. Где рыба?
Норвеги скупают прямо в море треску по 2.5 доллара, на нашем берегу у тех же рыбаков покупают по 40 рублей за кило. Креветку те же норвеги берут по 96 центов за кило, рыбаки пытались сдать в Нарьян-Мар по 120 рублей – не взяли (в Москве уже готовая импортная стоит также 120 рублей).
Мясо скупается у колхоза по 36 рублей при себестоимости в 237 рублей за кило (кажется, на себестоимость товарной оленины навешивают и всю нетоварную оленину, поедаемую людьми и собаками в ходе оленеводства, а также все расходы по жизнеобеспечению – соль, табак, водку, чай, батарейки и т.п.; при всей дикой неэкономичности оленеводства его поддерживают ради оленеводов, так, в свое время, ГУЛАГ существовал исключительно ради и благодаря зэкам, имеющимся и будущим). Дотации почти исключительно уходят на оплату завоза, местное население этих денег не видит, только слышит.
"Жилхозсервис" продает уголь и прочий завоз колхозу, накручивая ни за что свою зарплату, расходы плюс нормативные (!) 25% рентабельности.
Все так привыкли к двойному счету и на деньги и на производимый продукт и на потребляемый завоз, что разделяют их в своем уме автоматически и никогда не ошибаются.
Дотационное мышление – единственно возможная структура мышления. Дело уже не в деньгах – все мыслится в рабстве "даешь дотации", "где моя дотация?".
Самым выгодным для всех является военный транспорт: самый дешевый, всепогодный и удобный летчикам, нуждающимся в налете часов.
Постепенно вырисовывается схема: государство через разные каналы (налогообложение, принудительный сервис, кооперация) высасывает из производителя сверх всякой меры и возможности, а потому возвращает часть изъятого в виде дотаций. Изъятое всегда имеет размеры большие, чем дотации, что и является средством управления экономикой: и колхозы, и ВПК, и академия наук – все в равной мере планово-убыточны и дотационны, а потому и управляемы, а те, кто вышел из-под этого зонтика в серую экономику, тоже управляемы, но уже по линии законодательства (чтоб вывести свое предприятие из налогообложения один из нашей делег ации вынужден был стать депутатом – вот зачем можно идти во власть).
От этой бессмысленности небо стало таким тоскливым и вертолеты не летают и в Нарьян-Маре "бортов нет", хотя вертолет оплачен и заказан. Тоска тундрового (тундрово-таежного, вплоть до субтропического) поля чудес утомляет своей невыносимой бестолковщиной. И все косятся на меня: "человек не понимает", "ученый из Москвы, что студент из Урюпинска".
"В Нижне-Пешенской школе учился Алексей Калинин, стрелок-радист геройски погибшего экипажа Героя Советского Союза Николая Гастелло"
Мемориальная доска на фасаде Нижне-Пешской средней школы МО РФ
По случаю выходного в школе тихо и пусто, идет уборка и мытье полов. Во дворе – ни деревца, ни былиночки. Классы маленькие – не более 12 парт в каждом. Учеников всего – 170. Между интернатскими и местными конфликтов нет. Нет и проблем – пьянства, наркотиков, ранних абортов – новая "культура" сюда еще не дошла. В 7-х классах 28 детей, в 9-х – 33, в единственном первом – 5. Демография тяжелая, и безо всякого всемирно-исторического сионисткого заговора, и без всяких олигархов. Половина классов открыта (где взять нечего, кроме производной в кабинете математики), половина – на замке. В "Географии" нашелся текст по истории села:
Екатерина П, захватив власть и казнив своего мужа Петра Ш, отправила в ссылку его любовницу Фомичну Вадиту в 1780-1790 годах (думаю, это произошло значительно раньше) вместе с челядью. Крепостные шли пешком в Пустозерский край (отсюда – Пеша) и остановились на местных богатых сенокосах. Здесь и осели. Сначала в Верхней Пеше, а затем создалась Нижняя. Церковь была только в Верхней (странно, что Верхняя – деревня, а Нижняя – село). В 40-е годы нашего века сюда сильно добавилось народа из Удмуртии, Татарии, Мордовии – шла "малая" эвакуация из Поволжья, охваченного голодом. Эвакуировались по оргнабору на рыбные промыслы – здесь считалась жизнь более хлебной и сытой. Эта этническая смесь с подмесом молодых специалистов отовсюду – вот и вся легенда о поморах. Как геройски погибший негерой Советского Союза Алеша Калинин. Как щель на замке.
Интернат в стиле баракко принимает в себя 36 детей от шестого до одиннадцатого класса. Двухэтажный дом рассыпается. Сейчас полупусто: выходной. Верхнепешенские домой ушли пешкодралом (23 км), дальних развезли по реке, вроде бы. В туалетах и на кухне более или менее чисто, в спальнях – по 6-8 коек, на двоих по книжной полке, на четверых – письменный стол, на каждого по тумбочке, крюки и полочки для личных вещей. Самая броская деталь интерьера – огромные висячие замки, топорщащиеся на щелястых до полупрозрачности дверях. Дети видят этот свой внутренний внешний мир в щелях представлений о мире и на замках запретов. И потом, когда они вырастают, у них остается это щелястое, ущербное мировоззрение и понимание того, что за стенами незнания, запертыми огромными замками запретов, сквозит и мерещится нечто истинное или хотя бы интересное.
В больнице -- четверо скучающих, тепло, тихо, скучно. В мужской палате на 12 душ – трое. Родильное отделение и операционная – в щелях. Аптечный фонд в процедурной тощ и прост.
Кладбище расположилось на Белой Горке вокруг песчаного аэропорта с одиноким самолетом "АН-2". Среди покойников 17% лежат под звездами ("коммунисты"), 31% -- под крестами ("христиане") и 52% -- без символики ("беспартийные"). Средний возраст покойников (захоронения на "новом кладбище" начались в середие 50-х годов) – 46.6 лет. Умерших до 10 лет – 3%, до 20 – 4%, до 30 – 10%, до 40 – 15%, до 50 – 10% ("вырубленное поколение"), до 60 – 16% ("дети войны"), до 70 – 25%, свыше 70 – 17%.
Соцопросы
Ситуации опросов:
уличные – 25%
социальные учреждения (школа, больница, клуб, магазин, правление колхоза) – 75%
респонденты:
молодые женщины – 22%
взрослые женщины – 30%
старые женщины – 8%
молодые мужчины – 12%
взрослые мужчины – 24%
старые мужчины – 4%
Политическая ориентация:
за Бутова – 34%
за любого не-Бутова – 8%
за Лукойл – 8%
нет ориентации – 50%
Проблемная ориентация (глубинные интервью):
|
социально-бытовые проблемы |
ценностные проблемы |
коммуникационно-информационные проблемы |
|
"мы много пьем" "слишком много нахлебников наверху" "здоровье падает" "нас обманывают все, кому ни лень" "очень мало платят" "цены на все растут быстрее нашей зарплаты" "в больнице не хватает помещений, нет даже ординаторской" "не хватает медсестер (вместо шести только 4)" "нужна пристройка к детсаду для музыкальных и спортивных занятий" "в детсаду нет игрушек, особенно для мальчиков" "требуется новое здание для интерната" "колхозная баржа требует ремонта и смены двигателя" |
"нас держат за дураков" "мы – люди второго сорта" "нам все время врут" "нам чего-то не хватает, чтобы стать хозяевами своей жизни" "раньше у нас своя газета была" "из-за вредных воздействий (Плесецк, Новая Земля и др.) быстро растет смертность от онкологических заболеваний" "необходимо повышение квалификации и специализация медперсонала" "водку завозят дешевую, но низкого качества" "из-за разницы в оплате труда в основном производстве ("постоянные") и в сервисе ("временные") нарастает напряжение в отношениях (по мнению тех и других)" "раньше церковь была, а теперь не знаем и где она стояла" |
"оставьте нас в покое" "раньше у нас была своя газета" "никуда не дозвонишься" "мы темные" "от нас отталкиваются баграми" "мы все больше живем на острове" "первый компьютер привезли, так даже не показывают", "Бутов больнице на 70-летие компьютер обещал, а привезли колхозу" "для повышения мотивации школьников нужны поездки по стране и миру" |
В понедельник с утра пришла информация: заказанного и оплаченного администрацией вертолета не будет: "нет бортов". Ждем вертолет из Мезени. Вертолет прибывает только в 4 дня. Вертолетчики отказываются везти нас ("нет никаких оснований"), потом возникает дикая причина: "добро было, но оно непрямое". Мы все-таки летим и к 7-ми вечера достигаем огней большого города.
17-22 октября
Вторник прошел в запустении, проводах и прощаниях. Завтра улетаю и я, в Котлас через Архангельск и далее в Сыктывкар, уже по железке. Впереди – Коми. А что дальше – посмотрим. Сейчас вечер. Сижу один в перенатопленной комнате нашей общаги. Мирно пасутся тараканы, пощипывая свои невидимые миру корма: чем они не кони? И чем НАО – не регион? И чем Россия – не страна? И чем я в ней не россиянин?
На северах всегда и особенно теперь есть перевозки теневые и секретные. Их не так мало, их даже больше. чем перевозок регулярного расписания. Речь идет и о людях и о грузах. Четкие, жесткие, не в пример расписанию, они похожи на тайный заговор, со своей, тайной топографией: Арктический – это Колгуев, Амдерма-2 – это Новая Земля, и т.п. Они просачиваются сквозь и помимо регулярных процедур, расписываются в списках по технике безопасности и платежных ведомостях, мы для них – тени небытия, ненужные условности их восхождения на небо или спуска в ад. И это – позиция, поведение. Сейчас они едут за большими деньгами, которых, очевидно, не будет, но всю жизнь они будут ощущать себя и понимать себя в гордыне тайных оккупантов и конкистадоров, которым позволено и разрешено на тайных буровых и островах все.
А это уже среда – и вновь вечер. Я – в Котласе. Первое и пока единственное впечатление: сплошная, густейшая темень, что в аэропорту, что в городе. что в его центре, что в моем окне. На улицах малолюдно, только женщины пошатываются в своих коробообразных кожанах из Стамбула. И без того не субтильные, они смотрятся тумбами во время качки. Если верить местной газете "Юг Севера", я попал в какую-то промежность: пиво здесь не пиво, хотя и имеет этикетку "Бочкарев" – оно розлито в химтару и является раствором спирта в чем-то малоизученном, и скумбрия здесь не скумбрия и даже не макрель, хотя очень похожа, и даже треска не треска, а что-то… Сменилась и туалетная технология. В Нарьян-Маре я страдал от восхождений на возвышающийся на метр от пола и вынужден был пускать воду простым поворотом крана где-то далеко и в стороне от унитаза, а потом тем же движением прекращать поток, в Котласе – нормальная ситуация послевоенного стояка, но, раз пустив воду, я теперь вынужден слушать ее журчание до утра, потому что эту песню, как советскую молодежь, не задушишь, не убьешь. И при этом выясняется, что глубоко уважаемый мною Великий Устюг -- родина русского Деда Мороза (наверно, китайский Дед Мороз живет на границе с Россией, а египетский – в Александрии), а по радио (на Севере оно давно не работает) обсуждают, так какое отчество было у Ивана Сусанина. Это какое-то оскорбительно промежуточное состояние и несевера и несреднеполосности. Тут даже городская газета называется "Юг Севера".
Я редактирую "Игру" и понимаю, что ее сумбур и невнятица, мешанина – это хаос моего непонимания своего тогдашнего времени. Так импрессионист к розоватости вечереющего моря добавляет розоватость своих чувств. Я все более понимаю себя писателем, пусть и невзрачным, а это значит, что для меня внешний мир – еще несозданный мир, что я его только создаю в меру своих сил и усердия.
По утру Котлас оказался серо-советским. На огромной центральной площади Советов – скульптурная композиция "Третьим будешь?": два бомжа в обнимку поджидают третьего, зорко глядя в непросыхающую даль. Так как земля у нас бесплатная, то, в отличие от Запада, центры наших городов почти всегда – пустыри, что Москва, что Котлас. Ленин (а куда без него?) вальяжно шлепает от ж.д.вокзала через пустое место к речному вокзалу. Я отоварился купейным до Сыктывкара и немного пошатался по городу. Очень много столовых, бастионов соцбыта. Цены соответствуют качеству. В столовой платный туалет, платить рубль надо в буфет, экая мерзость. Есть и общественный, но он разворочен и вывернут наизнанку. И чего это меня второй день в туалетную тематику бросает? Неужели все так дерьмово?
В тылах административного квартала действует палаточный челночный рынок. Все как у людей.
Это – моя первая, еще очень юная старость: уже многое не нравится, но еще много и любопытного. Обед в ж.д. столовой занял неполных 20 рублей и 5 минут. Эффект пришел также быстро и неотвратимо.
Поезд Котлас-Сыктывкар состоит из двух плацкартных вагонов (№5 и без номера) и одного купейного (№8, моего). Время в пути – 9 часов 20 минут, из них 2 часа 10 минут – стоянки у каждого столба. Чтоб скоротать время до появления попутчиков я купил ведро клюквы за 50 руб. (на кой бес мне столько? Но стаканами, увы не продают) в противовес железнодорожностоловской изжоге, настоянной на борще с гуляшом из впалой коровы и опальной картошкой, сел к окну, припоминая герб покинутого города: трехконечная звезда, слева наверху – эмблема Аэрофлота, справа наверху – два скрещенных кайла, внизу якорь, под ним – еловая ветка. Такая вот Коряжма.
Солнце серое в серость взошло
над промозглой поленицей дров,
от изжоги бурчало свело,
в голодовку погнали коров.
В сером небе гусей понесло,
серых, сирых – наверно на юг,
точку радио вновь пронесло
новостями и прочим, что врут.
От поганок в лесу как в гробу,
обметало губу на ветру,
тетка тянет мешок на горбу,
воронье раскачало ветлу.
Бесконечно бежит полотно
из кудыкиных гор в никуда,
и колеса стучат лишь одно:
впереди холода, холода.
Я б Некрасову морду набил
и Ванюшке тому заодно:
сколько шпал наш народ уложил,
а вот жить хорошо – западло.
На перронах от клюквы красно,
а лицо у ж.д.овки сизо.
Вот проехали будку с бревном,
предвариловку, зону, СИЗО.
Хуторок на четыре козы,
озерцо проржавевшей воды,
и приходится всех тут возить
в пол-накала, слегка, в пол-беды.
Заросла утилем сторона,
и страна – как большой котлован…
серым бреднем бредет старина…
серым бредом полна голова…
Вечером поезд добрел до Сыктывкара. После всего предыдущего – явно выраженная провинциальная столица: яркое освещение, реклама, битком народу на улице, стройная высотная архитектура.
В гостинице (их не меньше двух в центре) – и телевизор, и душ (с горячей водой!), и туалет, и телефон – и всего за десять с небольшим долларов: я, признаться, отвык от подобной роскоши и комфорта.
В Институте социально-экономических и энергетических проблем УралФО РАН я был тепло встречен директором, чл.кор. РАН Виталием Николаевичем Лаженцевым и его главным исполнителем Тамарой Евгеньевной Дмитриевой. Тут же был организован экспромт-семинар на тему "Методологические особенности освоения территорий в США и России". Вот тезисное изложение моего выступления:
Калифорния представляет собой плацдарм, где оба типа, русский и американский, освоения имели место, оставили свои следы и запечатлены в памяти и действительности. При всем историческом сходстве и даже одновременности этих двух освоений, нам важны и интересны различия в подходах и принципах этих освоений.
Драматургически эти освоения персонифицируются в испанском монахе-францисканце Джуниперо Серра и русском монахе Ювеналии.
Джуниперо Серра, кроткий коротышка, свободно общавшийся и с людьми и с животными, яростно боролся с мексиканскими колониальными властями за индейцев, считая, что они могут претендовать на звание людей, если их окрестить и гуманизировать их нравы христианством. Он построил более 20 католических миссий в Калифорнии и обратил в христианство толпы индейцев, тем самым спасши их от костров и расстрелов. Причисленный к лику святых, он – самая популярная личность истории Калифорнии конца 18 века. Ныне в Калифорнии все эти миссии работают, в каждом городе есть что-нибудь имени Джуниперо Серра, а его памятники разбросаны по всему штату.
Долговязый православный монах Ювеналий прибыл на Кодиак (Аляска) в распоряжение Баранова летом. Не зная ни слова по-туземному, он тем не менее вскоре открыл для индейцев школу, которую Баранов почти тут же разогнал и отправил бедолагу к людоедам на материк, по сути без проводника и переводчика. Ювеналий добрался до племени, был принят вождем и занялся христианизацией свирепого племени. Брат вождя, видя, что монах не вписывается в его PR компанию и не хочет помочь ему сместить царствующего брата, подсунул как-то ночью бедному монаху женщину, которая соблазнила Ювеналия: в его собственных глазах и в глазах племени он утерял моральное право на духовное руководство. Индейцы убили его, но он восстал из мертвых и продолжил проповедь Христа. Его опять убили, но он, подобно Урбанскому в "Коммунисте", опять восстал и опять обратился к нехристям со словом Божьим, тогда его не просто убили, а разрубили труп на четыре части и разбросали их в разные стороны.
В христианство ганнибалы не обратились, подвиг Ювеналия остался незаметен им и почти незаметен в русской колонии. Никаких следов Ювеналия даже в русской общине Калифорнии не осталось…
Американский опыт освоения всегда связан с полаганием цели освоения на осваиваемую территорию. Это каждый раз попытка (часто весьма успешная) построения одного отдельно взятого рая на земле.
Американцы героизировали своих освоителей и процессы посмертно, исторически. "Фотинайнеры" – золотоискатели 1849 года – самые популярные герои Калифорнийской истории. Им стоит памятник в центре Сан-Франциско, любимая футбольная команда – "49-е" и т.д. То же касается пионеров и фронтьиров. Серьезное исключение составляет Джек Лондон, пытавшийся героизировать себя и свои персонажи. В Америке его почти никто не знает, а в музее 90% всех изданий Джека Лондона в мире (номинально, без тиража, с учетом тиража – 99%) – советские издания.
Как причина этих принципиальных раличий, русское освоение всегда шло под знаменами первоочередности наиболее ценных ресурсов (что делало, чем дальше, тем очевидней неэффективность освоения других ресурсов), в то время как американцы придерживались стратегии освоения наиболее доступных ресурсов (закон Керри такой географический у них есть, этому закону уже около 100 лет), что красит будущее в светлые тона.
Семинар прошел весьма бойко, с вопросами и полемикой.
Сыктывкар – настоящий Лас Вегас, правда, без игорных домов и казино. Зато проституция – основной и весьма шустрый бизнес. По телефону я наслушался предложений от десятка фирм "не желаете ли провести вечер с приятной девушкой?". Цена – 10 галлонов бензина в час, а если в долларах, то всего 12-13 баксов, 300-350 рублей. Плюс система скидок.
Уикэнд в Сыктывкаре – это, конечно, баня. Хоть и лег я в пятницу далеко заполночь, а в баню поплыл к восьми утра, на первый пар.
Собственно, это даже не пар, а жар. Один местный мужик рассказывал мне, что у него однажды в парной веник от этого зноя загорелся и обуглился. А он врать не будет, все-таки член-кор.
Цены в сыктывкарских банях более, чем муниципальны: вход – 15 руб., березовый веник – 6 руб., пихтовый – 5 руб. (классная идея!), простыня – 8 руб. Пока млел после пара, узнал, что мы, москвичи, народ – злой и хитрый, но общительный, что в коми языке отсутствуют такие слова как форточка, зеркало, любимая, о зато есть десяток понятий "гриб", в том числе "собачий гриб" – поганки, шампиньоны, мухоморы, лисички и прочая, по местным понятиям, нечисть.
Мужики в парной не хлещутся, здесь стоит тихий и врадчивый шелоп веничков по хрустящим телесам. В мыльной с утра – аккуратные стопки шаек, а в предбаннике идет тихая дискуссия о нетленном: об экологии, о бабах, о Чубайсе, о нашем менталитете и о том, на какие бабки жирует Путин, о том, что живем мы во времени, а существуем в пространстве.
Я сижу, потягиваю пиво, пощипываю неимоверных размеров копченого леща и подумываю в чистоте телесной: "клин клином, миру мир, а Богу Богово".
По сути, это мой последний уикэнд в России в этот приезд, -- и с этой мыслью я попластовался ужинать в ресторан. Один ресторан закрыт на самообслуживание, в другом все столики заказаны заранее – непонятно почему и за что, но я был единственным, кого приняли из желавших попасть: бедняг отшивали на входе в зал (почти пустой). Меню, как положено, было гораздо богаче реальности, но и то, что было, было многобразно, недорого и регионально. Особенно хороши оказались соленые волнушки. Вечер, как всегда, был испорчен счетом: четверть его составляла свеча, зажженая метрдотелем в самом начале. Мне все это показалось не столько разорительным, сколько оскорбительным.
На следующий, воскресный, день оба ресторана оказались на спецобслуживании, половина магазинов выходные – глубокое запустение и безлюдье, поневоле начнешь работать.
Вечером пошел в театр-студию. Давали Д. Хармса "Елизавету Бам". Как и положено, театрик (50 мест, включая стоячие и приставные) размещен в подвале, под столовой, сдающейся в аренду на всякие торжества и пьянки. Билетов, конечно, нет никаких, но – вид у меня такой, что ли? – мне с почтением предоставили удобное место. Играли актеры талантливо и вся постановка – в графике, пластике и тональности Хармса и 20-х годов.
Любопытна судьба стеклянной тары в России: в Нарьян-Маре мы попали в скандал за попытку выставить ее в туалет, а здесь, при наличии ж.д., тара приобретает оборотность, а, стало быть, цену: проводница в поезде боролась с пацанами за этот хрусталь, в гостинице горничные наперебой убирают номер и даже готовы менять ради тары полотенца.
23 октября
Потоки освоения НАО в ходе обсуждений в институте социально-экономических и энергетических проблем Севера (Сыктывкар):
|
Проектные потоки |
ПечорНИПИнефть (Ухта) -- Чесноков Александр Сергеевич (человек сложный, а институт – суперзакрытый) работает под ЛУКОЙЛ НИЦ СеверНИНИгаз (Ухта) – две главные темы: Н-Марьянская группа газоконденсатных месторождений и попутный газ Тимано-Печеры и Мезени Норд-ЭКО (Архангельск) – экологическое обоснование инвестиций Валерий Яковлевич Россомахин (комитет по природным ресурсам Архангельской обл. Администрации) Архангельск избегает сотрудничества Гипротрубопровод (Москва) работает на КОНАКО |
|
Исследовательские потоки |
МАКЭ (Москва) – преимущественно археология, история, экология, вкл. радиационную НТЦ – Гарезин (Архангельск) ИСЭПС (Сыктывкар) – Фед. Программа, ставшая впоследствии программой ЛУКОЙЛ, Программа ГРЕФО Центра стратегических разработок www.csr.ru, рентные налоги и акцизы (см. файл res_tax.doc Севергеолком мин-ва природных ресурсов РФ – Цыбин Владимир Филиппович Новосибирск – Валерий А. Крюков – valkryukov@online.nsk.su – желательно приглашение на мероприятие |
|
Инвестиционные потоки |
ЛУКОЙЛ (КомиТЭК и Коминефтепродукты) Транснефть СУАЛ (сиб-уралю алюминиевая компания) – бокситы Тимана |
|
Кредитно-финансовые потоки |
Ухтабанк (регион + нефть), учредитель КомиТЭК, спонсирует хоккейную команду "Строитель" (Сыктывкар) – фактически принадлежит ЛУКОЙЛу |
|
Материально-технические потоки |
все, что поступает с моря – идет из Зап. Сибири из Коми не идет ничего оборудование во-многом импортное (парагенераторы из США) |
|
Кадровые и профессиональные потоки |
Приезжие топ-менеджеры выдавливают местных буровики в основном лукойловцы из Сибири Общая тенденция – сокращение занятости на ед. добычи Усинск – кадровая платформа НАО |
|
Криминальные потоки |
Организованная преступность представлена, по преимуществу, только властными структурами |
|
Информационные потоки |
Welcome – СЗ региональный журнал ЛУКОЙЛа Радио Европа плюс, Коми отделение, ТВ – развиты мелкие кабельные каналы. Три крупнейших газеты: "Республика" (проправительственная), "Красное знамя" (нейтралы), "Молодежь Севера" (оппозиционная) ЛУКОЙЛ занимает реактивную позицию на критику, сам не высовывается и всегда подчеркивает лояльность к верховной и местной власти |
|
Коммуникационные потоки |
Телерос, Телеком (рег. провайдер), провайдеры – Комитех и местные связисты. Цены чумовые – 1000 долларов в месяц за 64 Кб, Эрбенет – образовательный канал Ростелерос В НАО – только связь через Архангельск, Коми отрезана и ориентирована на Москву Отставание от Москвы на 3-4 года |
|
Развлекательно-рекреационные потоки |
Торговля превалирует над сервисом. Сервис развивается монадно, во "дворцах". Идея фаст-футов в Коми провалилась, сеть мелких кафе рухнула (наезды), сейчас развивается проституция (как побочный заработок) и индустрия оздоровления (фитнес, шейпинг, аэробика, массаж, косметика, солярии, бассейн) преимущественно для женщин (жены новых русских и проститутки) |
|
прожектерские и прожективные |
следов не найдено |
|
люмпенские потоки |
три основных потока: расконвоированные местного ГУЛАГа, приезжающие на заработки гастарбайтеры Украины и Молдовы, приезжающие жить из Поволжья и Волго-Вятки продвижения люмпенов на севере, в НАО, не ожидается, но возможна люмпенизация не попавших в орбиту ЛУКОЙЛа |
Проблема рентных налогов: заложена идея контроля за ресурсными ведомствами и фирмами, реально получился сговор на федеральном уровне ресурсных ведомств и федеральных органов против ресурсных регионов. Из-за внутрикорпоративных цен ЛУКОЙЛ уходит от большинства налогов. В пресс-релизах ЛУКОЙЛ публикует общую сумму налогов, без указания региональных субструктур. В целом налоговая система такова, что известна только федеральная часть и тщательно скрывается региональная.
ЛУКОЙЛ держит около 70% нефти Коми и НАО. "Северная нефть" не ложится под ЛУКОЙЛ, КОЛВАНЕФТЬ за свою независимость оказалась отрезанной от магистральной трубы.
Трехстороннее соглашение между КомиТЭК, Республикой Коми и ЛУКОЙЛом содержит секретный протокол о ценах на нефть. Региональные и муниципальные власти пытаются покупать небольшие пакеты акций нефтяных компаний.
С военно-стратегических позиций Коми лежит в тени интересов, поэтому то принадлежит Уральскому военному округу, то Приволжскому, то Ленинградскому. Вот – пример случайно немилитаризированной территории России.
Завтра я вылетаю в Питер, попытки установления связи с которым по телефону не увенчались.
25 октября, Питер
В метре от Невского
Мой наезд на Питер оказался неудачным. Дела и встречи быстро завершились практически ничем на Васильевском острове. Я сел в троллейбус какого-то номера. На задней площадке мотался бомж к неестественном кожане:
- Оплачивайте свой проезд или предъявляйте, что у вас там есть.
- До Московского доеду?
- Да.
Я предъявил ему калифорнийскую драйвер лайсенс как доказательство того, что сам я тут ездить не могу. Его это, кажется, вполне удовлетворило. Мы тянемся по перепруженому центру, и я не вижу привычных для себя вывесок "Котлетная". Неужели все это теперь переименовано в петербургеры?
Мы докатываемся до Московского, я беру билет на вечерний до Москвы, уже сильно кашляя и разогреваясь от собственной температуры до потного жара, бросаю вещички в камеру хранения и пускаюсь в свой любимый город.
У метро "Площадь Восстания" все также, как и десять лет тому назад, играет духовой оркестрик – "О, Рио Рита!". Худой, как тень отца Гамлета, гаврош торгует газетой "На дне".
Я нырнул с Невского в подворотню – мрачную анфиладу подтекающих арок, заполненную паутиной и плесенью омерзительных преступлений и страхов. Я иду по стрелкам: "Салон красоты – 50 м", "Салон красоты – 40 м", 30, 20, 10, "Салон красоты" – жалкий дребезг из кошмара №6 Веры Павловны. Напротив объявление "Сдается будка".
Прямая кишка прохода кончается финской миниатюрной теплоэлектростанцией – ландыш на куче навоза. Справа и слева дома с черными, в выбитых стеклах, оконными проемами, грубо заколоченными железом и досками дверьми, в желтоватых огоньках коммуналок за нестиранными занавесками. Живучая жизнь. Крошащийся дореволюционный кирпич.
Далее идут островки брусчатки, евроремонта городских кусочков, скамеечки, свежепокрашенные трущобы.
И вновь – мрачные изрисованные язвы парадных. Они ядовиты. На одном таком парадном вывеска: "ЗОЛУШКА – САЛОН ДЛЯ НОВОБРАЧНЫХ". В глухом дворе из красного безоконного кирпича две девчонки поверяют друг другу тайны – не то раннего аборта, не то геометрии за 7-й класс по 4-й программе. Какие страсти, какие недоношенные чувства роятся и таятся здесь, в этой ранней вечерней слепоте коммуналкиного света в сорок свечей? Кто теперь твой Достоевский, Питер? Порфирий Петрович сейчас дерет в своем офисе пухлыми лапами взятки и торопливо использует служебное положение в корыстных целях, Рогожин трещит пачками зеленых под канделябрами казино, Макар Девушкин обливается слезами, рассказывая Настасье Филипповне Барашковой о том, что он будет делать, когда закончит наконец свой СПТУ (Санкт-Петербургский Технический Университет), а Свидригайлов производит контрольный выстрел в собственный череп.
Я бреду тополями задов, шурша желтой лепрой осыпающейся с них падали. Дети гулко играют в футбол и поролоновый мусор, стены проходных туннелей исписаны матом и английским: "It’s my life". Питер – родина русского рока и русского фашизма
Я выхожу на Невский у Фонтанки. Слева – облезлый уже полвека дворец, справа – крашеный. Теперь здесь засела налоговая инспекция Центрального района, новые хозяева жизни. На Аничковом мосту свора барбосов собирает милостыню. Сама, без людей и весьма профессионально. Садовая перепахана во всю свою длину и ширину. Экскаватор выковыривает смоляные бревна первой кладки мостовой. Дальше идет темно-серый болотный грунт, принципиально лишенный культурных останков: грунтовые мутные воды стоят в полутора метрах от нас.
Справа – замурзанный еще в блокаду, а, может, и раньше, Гостиный Двор, слева – какой-то военный объект во дворце покоем. Сразу вспоминается, что на днях к обитателям затонувшего "Курска" присоединился еще один – бывший вице-президент России и курский губернатор генерал Руцкой.
Питер показывает нам и всем, гораздо выразительней и отчетливей, чем Москва, куда мы все-таки идем (бредем, катимся, восходим).
Я просунулся в затхлые недра "Апраксина Двора", в кружало "Money is Honey".
Американские пивные и бары (а это выдержан в американской стилистике) – сплошные декорации и внеисторическая безвкусица. Там, в Америке, все пристойно и безопасно. Здесь же – настоящий притон, не по интерьеру (это само собой) – по духу, царящему здесь, по публике, живущей, галдящей, танцующей, целующейся, нарывающейся, мордобойствующей и душеобщающейся.
И кухня здесь – настоящая, питерская, а не микроволновая разогреваловка. Готовят, как только в Питере и умеют готовить: вкусно и со вкусом к жратве, к жратве, черт побери!, а не к еде. Питерская голытьба и нищета, студенческая поросль и мелколюдье всякую дрянь жрать не будет, это тебе не Москва, где вкрадчивый "Пушкин" ввернет тебе за несусветные, неимоверные, за бешеные у.е. примитив в изящной упаковке.
Я набрал к кружке пива салат из квашеной, маринованные миноги (100 лет не ел их!), солянку-ложку-не-провернешь и люля-кебаб, пахнущий люля-кебаб, а не высокочастотными электронами. И настоящая черняшка, и вилка к каждому блюду, и наперчено так, что любые кишки согреет.
Собирательница кружек и объедков бледна и хрупка как Сонечка Мармеладова, отдаешь ей пустую тарелку, а сам плачешь. Тут проституток нет – тут за каждую блядь надо душу свою наизнанку вывернуть и прожучить хозяйственным мылом о ребристую стиральную доску, трижды сменяя воды. И любая из них – Анна Каренина, либо только что из-под колес либо по пути на шпалы.
Я сижу у камина в кровавом полумраке, в сединах и кудрях табачного дыма, за обшарпанным в натуре столом с торчащими гвоздями и питерским сквозняком прямо в чахоточный спинделез. Простуженные об Питер ноги гудят и горят, но это, к сожалению, скоро пройдет в московском уюте и комфорте, а уж в калифорнийской дали и вовсе забудется. Я тяну свою несчастную кружку "Невского": родился-то я в Москве, не знаю, где и когда помру, да и неинтересно мне это, но вот если доведется сдохнуть, то лучше всего в Питере, на Сенной или Садовой, у Пяти Углов или в Литейном, под забором, в слякотной грязи, пьяненьким до унизительной дрожи.
После семи, когда тонтон-макуты собрали со всех 40 ре (кружка пива с миногами), наконец открылся гардероб, я расстался со своим тяжеленным душегреем, выбрал из трех этажей кружала средний, забился в самый дальний зал с одиноким негром в белом и погрузился в свое одиночество, может быть, такое же поддельное, как и этот веселый муляж. Где-то гремит американская заводная попса 80-х, в зал иногда врываются секьюрити с рожами только что содравших шинель с Акакия Акакиевича, а сам Башмачкин – его теперь зовут Наташей – с неизменной и виноватой улыбкой (как больно!) несет мне на стол фунтик розовых салфеточек.
Есть невыразимая прелесть в потаенном одиночестве и уединении – никому я сейчас ненужен, неизвестен, никем нелюбим и нененавидим. Мир – это битком набитый зал пялящихся на экран, а я сижу по другую его сторону и, хотя не для меня тут крутят эту комедь, хоть и вижу, в сравнении с другими, все наизанку и слева направо, но кто сказал, что они смотрят настоящее кино, а я – ненастоящее? Может, мир и вправду вывернут не в ту сторону и натянут набекрень?
У меня никогда не было и не будет недвижимости, кроме недвижимости собственной души, никогда не стоять всяким баночкам и вазочкам на моих полках и банкам-бутылкам по подвалам, зане ни полок ни подвалов нет и не будет. Как у тех, что имеют все это, никогда не будет недвижимости души, а только ее трепет, трепыхание и обтрепанность об real estate.
Забитый в угол пивной по самую шляпку, я вижу узенький горизонтик своей недолговечности, я вижу, как какой-нибудь очередной первокурсник будет, ломая руки и пальцы перед своей гимназисткой, говорить:
- все-таки Левинтов – это не то, что-то в нем явно недотягивает, породы, что ли, или просто образования мысли?
На стойке стоит уже давно отстоявшаяся кружка пива – это также нелепо, как и мое одиночество. И смотрится это все дурдомом: и эта сумасшедшая кружка с сумасшедшим пивом, и я, сумасшедший, с сумасшедшими мыслями.
С каждым глотком непрогревающегося в этом одиночестве пива я становлюсь все чахоточней и горячечней, погружаюсь все глубже и глубже, мимо советской эпохи, мимо звона серебряного века, мимо конца 19-го (Толстой и Достоевский) и мимо его начала (Гоголь), сквозь мрачные игры второй половины 18-го и каторжные потуги его начала, в стылую зябь 17-го, к трескучему, в витиеватых дымах костру протопопа Аввакума в Пустозерске и дальше, дальше, к дремучим пермским истокам, к русской новорожденной кукушкою душе.
И я решил вернуться в грохот людей и живой музыки. И тотчас мой покинутый зал оказался запертым и заваленным, сокрытым от всех. И теперь мы сидим задавленные тяжелым свингом, где саксофон мотает кишки ощущений и все наши сроки – на себя, где клавишные педалируют по нашим неудачам и ухабам наших судеб.
Ко мне подсела, грея руки о чашку дымящегося кофе, совсем как в телерекламе, томная и тонкая. Заиграла сладкая басанова, две-три пары закачались ей в такт, и плавные взмахи длинных петербургских рук застывали в неопределенно затянувшихся поцелуях. "Хорошо, что я оставил презерватив на рояле, да и хорошо, что рояля у меня никогда не было" – подумал я, рассматривая свою соседку. Я так долго и бесшабашно думал, что выгляжу взрослым, что теперь думаю, что выгляжу молодым, а это совсем не так, и всем им тут собравшимся в зале вместе взятым лет меньше, чем мне одному – и это подкупает. Мы перешли на английский, такой же наивный, как моя престарелая молодость.
А потом все кончилось – Аннушка разлила масло и, согласно паровозному расписанию, меня потянуло на Московский вокзал.
Я вышел, задыхаясь кашлем, в поночневший Питер.
Эпилог
Все эта эпопея с ЛУКОЙЛом и Ненецким округом напоминает популярные когда-то фантастические романы и истории, как на далеких планетах армии рабов из местных существ и завербованных землян создают ресурсы мирового господства для какой-нибудь монополии, организации или маньяка.
Если вдуматься, то действия ЛУКОЙЛа и ему подобных Макдональдсов давно переросли денежные мотивы и объясняются лишь идеями мирового господства в той или иной упаковке. В этом отношении совершенно неважно, в чем выражается имперский подход – в керосине или властительстве думами: Зиновьев и Щедровицкий ничем не лучше Билла Гейтса и Алекперова.
Ради этой паранойи строятся жесткие кордоны и заграждения, жизнь на далеком и несчастном клочке островитизируется и планетизируется, возникает система рабства и секретная империя.
Мне глубоко противны любые империи и любой бред о мировом господстве, мне рассеянный склероз человечества гораздо симпатичней его столбового инсульта.