Меня это сначала потрясло и покоробило.
Мы, когда приехали в его Денвер, оказались в простой двушке, которые у них называются односпальными квартирами, а ведь он говорил, что у него недвижимость. Недвижимость, оказывается, действительно есть, но он всю ее сдает. Ему по наследству досталось от разных родителей, родных и адаптированных, и в Монтане, и в Неваде, и в Калифорнии, и даже на Гавайях. И вся его жизнь посвящена, оказывается, борьбе с жильцами, из которых надо выколачивать ренту и которых надо обслуживать. Он не любит чинить крантили и вентили, а они не любят выписывать ему чеки. Вот и вся его жизнь.
Первая жена его бросила, потому что он съел ее утренний йогурт. Не по жадности, а из принципа частной собственности на средства похудания.
И тогда он по Интернету нашел меня и выписал из родного Воронежа, потому что москвички и ленинградки гораздо дороже, как ему кто-то объяснил.
В холодильнике он каждую полку разделил пополам: справа – его продукты, слева – мои. И подушки поделил. И все остальное. В конце недели спрашивает меня, сколько я потратила. Я отвечаю: нисколько. У меня денег нет. А он представил чеки из разных магазинов и даже с бензоколонки, обвел красной ручкой то, что считал потраченным на меня, подсчитал на калькуляторе, получилось 282 доллара 43 цента, уже с налогами.
Я опять повторила, что у меня денег нет, а он опять промолчал по этому поводу.
Через неделю набежало 178 долларов 29 центов, а в сумме – 460 долларов и 72 цента, отчего мне стало не по себе и я сказала ему, что постирала белье и пропылесосила квартиру.
- Сколько времени ты потратила на свою работу?
- часа четыре.
- по 6 долларов в час, 24 доллара минус налоги, -- он достал калькулятор -- 1 доллар 74 цента, итого твоих 22 доллара 26 центов, остается 438 долларов, 46 центов.
Следующую неделю я провела в подсчетах своего времени. К Рождеству мои доходы, наконец, сравнялись с расходами и я уползла в ноль. На Рождество я надралась до смерти, сидя в туалете на толчке среди зеркал и клюкая после каждого всхлипа курвуазье, найденное под елкой. Когда я вышла, наконец, из ванной, телевизор показывал пустой комнате Новый год на Гавайях, он спал, а меня трясло от коньяка, лимона и греческой брынзы, которую я щипала на закуску.
- Ну, погоди, -- задумала я нехорошее и рухнула в диван перед телевизором.
Через пару дней ему приспичило.
- 120 баксов плюс налог, -- решительно отрезала я. Как ни странно, он даже обрадовался (позже я узнала, что оценила себя по азиатскому, а не европейскому прейскуранту, надо было назначать триста), -- и прибавь 50 центов за резинку, потому что, если я забеременею, тебе это обойдется несравненно дороже.
В конце января я заработала себе на первое в Америке платье. Ну, и мерзость же здесь носят! Надо как-то на Европу заработать, чтоб хоть одеться прилично.
- С тебя 300 без налогов!
- За что?
- Ко мне стал клеиться один тип, обещал сводить в кабак, но я отказалась: сотня за сохранение супружеской верности и двести – упущенная выгода, хотя я бы могла раскрутить его в ресторане и на побольше.
Он покряхтел, но все-таки записал все триста на мой дебет. Я поняла, что заработало. И дней через пять прямо в лоб:
- Я на Боба Николса глаз положила. Хочешь, я забуду о нем?
- Сколько?
По отсутствию холопства я изменять не умею, но в Париж-то хочется:
- Вообще-то мне этот Боб уже не нравится – и всего за полштуки.
- Я тебе за каждый раз плачу по 120, а Боб – полштуки!
- Ну, посуди сам, еще 120 за то, что и я с тобой кое-что чувствую, а теперь представь себе, что это не мы с тобой, а только он удовольствие получает, ну, ты прав, 500 – это чрезмерно, если правильно считать, то будет 480 и никаких налогов.
Это его убедило.
Осенью я съездила в Париж, обновила туалет, а вскоре купила себе вполне приличную машину, правда, в кредит, но у меня теперь – стабильные заработки и я быстро расплачусь с этим долгом.