Ноябрь во "Временах года" слышался Чайковскому отдаленным перезвоном колокольчиков тройки по первой пороше, несмотря на двухнедельное смещение календаря, -- климат наш за эти сто с гаком лет заметно потеплел и теперь первая пороша приходит чуть не к Новому году.
В Москве голые, почерневшие деревья стынут в ожидании снегов. Пламенеет рябина, уже достигшая кондиционной, с точки зрения птичьей мелочи, сладости. И у нас, в прибрежной Калифорнии, невзирая на всякую окрестную пальмовость, стоят оголенные деревья в глухой провинциальной сонливости и ожидании ветров и хлябей. Пообметало. И дворники со своими пневматическими метлами перебрасывают с места на место звонкую охру и медь листвы.
В самом разгаре грибной сезон - мой дом гудит от ближних и дальних друзей-соседей как майский улей.
Вот к дому подъехали в пол-десятого вечера в пятницу двое из пропыленной информационными потоками Силиконовой долины.
И сразу сели вышибать из организмов холестерол под немудрящую закусь.
-- Слушай, а что ты потом делаешь с этим чесноком?
Дело в том, что водовка у меня настояна на чесноке. Идет такая настойка сама собой, без усилий воли, любыми дозами. С чесноком я ничего не делаю: он так и лежит в первозданной белизне на дне полугалонной бутылки, а я все доливаю и доливаю в нее - то литруху, то 0.75 самой разной водки. Чеснок их всех ровняет.
-- Ничего не делаю, колбаски еще подрезать? А чо рыбу не едите?
Улетело далеко за полночь и мы перешли на тему о бабах, естественно. Богобоязненный и высокоморальный Женя тут же полез в спальный мешок, а мы что? -- а мы ничего: один в разводе, другой уже несколько месяцев без жены, о чем нам еще говорить?
А ведь скоро вставать за грибами.
И я встал - ровно в пол-седьмого. На полу - никого и на диване никого. Неужели они мне приснились?
Пока пил кофе и наводил старым негнущимся лезвием макияж, пока принял электронную почту, явились. Они, брат, бегать ходили. Добежали до ближайшего светофора (у нас в Марине даже это - достопримечательность), потом ломанулись к океану, и все - бегом, бензин экономя. А там ранняя китаянка из моря рыбу тягает, одну за одной. И ни слова - ни по-русски, ни по-английски. Долго мужики ее пытали:
-- что за рыба?
-- ма-кре-ле, -- отвечает та по-китайски.
-- а на что ловите?
-- на ма-кре-ле.
Мужики, конечно, заспорили, чем их макрель от нашей скумбрии отличается. А ничем. Такая вот самоедская рыба и ничем не отличается от самой себя ни в Одессе, ни в Шанхае, ни в Ванкувере.
Миша, интеллигент не то в первом, не то в последнем поколении, полез в душ.
-- Моются те, кому чесаться лень, -- заявил Женя, устраиваясь с головой в свой спальник. Я его понимаю: Миша - молодой, пацан, можно сказать, всего 46-ти годков от роду, ему этот бег ничто, а Женя, ну, не в моих летах (я-то, считай, уже не жилец), но и не мальчик -- ему в этом году стукнуло 49, а на будущий год и не так еще стукнет . Тут не до пробежек. Ему бы сейчас туда, в спальник, что-нибудь женское положить, и чтоб лежало смирно,
не шевелилось, не будило утомленного зверя.Опять кофе подоспел. И еще один человек подъехал из того же Маунти Вью. Украшение стола и кампании. Сели завтракать.
Час завтракаем, второй.
-- Ну, что, будем считать, что за грибами уже сходили?
И народ засуетился, похватался за свои ведра и мои пакеты из-под супермаркетов.
Сначала не было ничего, только лес красивый. Лес, конечно, все нахваливают, но, чувствую, народ напрягся - не для того в такую даль ехали, не для того холестерол вчера допоздна вышибали, врет, как всегда, писатель, борзописец несчастный.
Поехали на проверенное место.
Крутобокие склоны, поросшие соснами, в рыжем от старой хвои подстиле. Кругом - домишки богатенькие, не меньше миллиона каждый, церковь мормонская. И, конечно, грибы.
Начали скромно: по два-три белых плюс всякая маслято-моховиковая мелочь. А потом... Никогда я таких не видел: кила на два-на три, не меньше, а в фунтах и вообще - пять-шесть. Шляпка, как на генсеке, по самые уши. Ножища - толстенная, полуаршинная, в два обхвата. Под - зеленый, плотный, а покрышка, как и у всех местных белых: тускло кирпичного цвета.
Хозяин гриба, Женя, аккуратно уложил своего поросятю в багажник. А как с таким ходить по лесу? Обе руки заняты и земли не видно.
Время от времени кто-то исчезает из эфира и не откликается на ауканья. Грибы нашел, вот и молчит. Потом, конечно, обнаруживается, и совсем неподалеку, за ближней сосной или углом дома.
Самый азартный из нас - Миша. Забрался под чужой дом и стрижет мелких, но бесчисленных маслят (их не на вилку - замучаешься цеплять - их ложкой надо хлебать! Принял, выдохнул, ложкой ухватил с десяток этой сопливой мелочи, всхлебнул всех разом, вдогонку за ней, проклятой - и никакого холестерола нет на душе и не надо и даже во всем мире вокруг его не стало). Миша стрижет вокруг себя, а на него сверху, с балкона, волкодав породистый смотрит. Где-то он уже видел в предыдущих инкарнациях этого еврея - не то в Освенциме, не то на лесоповале. Так псина, в размышлениях и раздумьях о былом, ни разу и не гавкнула, а ведь
могла, по старой памяти, в клочья разорвать нашего Мишу.Ева грибов почти не различает. Для нее природа - она и есть природа, вся целиком. Но мы ценим ее присутствие: там, где только что она прошла, непременно что-нибудь высовывается из-под хвои или мха, какая-нибудь камасутра или моховик типа "козел".
Обобрав до нитки родной Скайлайн в Монтерее, мы едем в соседний городок Пасифик Гроув.
Тут, не доезжая до проходной, где надо платить деньги за въезд, мы начинаем кружить вокруг методисткой церкви. Белые, конечно. есть. но не так густо. Вся земля перепахана и изрыта.
- Кабаны.
- Нет, олени.
Но я знаю, что это - русские.
Изредка нам попадаются люди. Если при них собака, надо говорить "Hi" и больше ничего не говорить, а если без собаки, то "Здравствуйте" и еще что-нибудь, например, "Вы про "Курск" ничего нового не слышали?".
Мы бродим по ветвящимся тропинкам и невольно, сама собой, иногда приходит мысль "а ведь сейчас кто-то на работу пошел, бедолага". Уже у машины нам встречаются старинные знакомые.
- Привет, Дан, здравствуй, Равия! А вы чего тут делаете?
- Грибы решили собрать. Андрей в прошлый выходной...
И далее идет известная на весь полуостров история о том, как местный старожил Андрей набрал в выходные 76 белых, как он отвез половину из них в ресторан в Салинас и какие, наверно, бешеные деньги на этом заработал. Далее следуют рассуждения о том, по чем у него могли взять эти грибы в ресторане и по чем их продал сам ресторан, о том, что рестораны жутко наживаются, что это - хороший бизнес и неплохо было бы открыть здесь русский ресторан, что все американцы - дураки в жратве и им можно скормить за огромные цены самый обыкновенный борщ или грибную солянку, что в России опять наступает фашизм, но снег в Москве еще не выпал, а ведь уж давно пора, что...
И мы договариваемся о совместном обеде часа через полтора, у меня.
- Смотри, помрешь от холестерола, кончай воду пить, -- внушительно прочел мне назидание Женя и в обнимку с Мишей поехал в свой Маунти Вью пред грозные очи благоверной.
Только они за дверь - Дан с Равией.
-- А мы огорчить вас, -- и показывают сумку, забитую отборными белыми, -- на том самом месте, где встретились, прямо рядом с вашей машиной.
На обед появилось жаркое из грибов с картошкой, все та же незабвенная, брынза и прочие дары леса и магазина.
И мы условились непременно не пропустить опят, которые скоро должны появиться.
Деньки стоят, в ожидании ливней, солнечные, пряные. Горы тонут в тусклом мареве старинного золота, а над океаном зависла сизо-голубая дымка наших детских мечтаний о дивных далеких странах. И вновь и вновь сквозь эту плохо видимую дымку вспоминаются анемоны ноябрьского Парижа и дети, играющие в парижский штандер под бдительным присмотром своих парижских мам. И девочка ловит мяч и щемяще знакомым голосом кричит что-то счастливое и непонятное. Что ж видно так плохо и почему это весь прибой смазан? - Ах, да, это я плачу отчего-то. И сразу встает кошачим дыбом оголенная тоска московских тополиных дворов, где так пусто, так пусто, почти как в дачных поселках, забытых, забитых, непосещаемых до шалых новогодних гульбищ и весеннего ракупоривания утлого шестисоточного хозяйства.
И наезжает новая кампания в мой дом и на наш полуостров. Пробежали мельком меленькие дожди, и вновь полезли из земли грибышки: рыжики с маслятами, лисички да опенки, лесная прелесть.
На сей раз мы решили устроить на 17-мильной дороге в Пебл Бич грибалку с шампанским: немного, для приличия, погрибалили, обобрали, что смогли, поднялись на Голубичный холм, откуда открывается многомиллионный вид на начало света, с океанским простором, белым пароходиком, мля, хижинами миллиардеров, разбросанными по лесу далеко внизу. И так славно кружится от брюта голова и так полна она возвышенной тоски: где ж я раньше был и зачем мы все умираем?
Ноябрь - месяц праздничный. То день милиции, то день Благодарения. А тут еще и октябрьские. Я своих студентов спрашиваю: почему в России Октябрьскую революцию в ноябре отмечают? -- Ответы разные и вполне разумные:
- она в октябре началась, а в ноябре кончилась
- Россия страна большая, новости идут медленно, вот и узнала окончательно вся страна о революции только в ноябре
- а коммунисты вообще большие путаники - и в теории и на практике.
Умные американские студенты, ничего не скажешь. И невдомек им, как, впрочем, и многим в России, что никакой Октябрьской революции просто не было, что это миф, придуманный много позже, что власть большевики захватили только в январе 1918 года, а до того в стране стоял бардак и безвластие.
Впрочем, точно такой же миф - день Благодарения: самый духовно-возвышенный праздник в Америки, превращенный в обжираловку, праздник трогательного объединения европейцев с индейцами, перешедшего в истребление последних.
До этого праздника еще неделя, а уже огорожены елочные базары и начался завоз штабелей калиброванных елок, пахнущих хвойной эссенцией китайского производства. Надо бы и мне в этом году поставить себе елочку, чтоб синтетическим лесом пахло.
Иногда звонит телефон.
- Как дела?
- Ничего. А ты?
- Я скучаю без тебя.
Скука - это нехорошо. Это очень унылое чувство. Я заливаюсь краской удовольствия вперемешку со стыдом: я отвык от того, что кто-то может скучать обо мне. Уже 12 лет я не чувствовал этой искренней и честной скуки другого человека.
Разговор пустой и короткий, ни о чем, отчего же я так стал спокоен и счастлив
?А колокольчики из "Ноября" Чайковского все заливаются и рассыпаются по свежим скрипучим сугробам, а мне все явственней слышится в их перезвоне плаксивое треньканье далекого похоронного колокола - вот и еще кто-то умер в тоске и пригнав своей смертью неотступную тоску своим близким.