Я ехала домой, ликуя и напевая "Я ехала домой" – и с тем же чувством облегчаемой страсти, что и в старинном романсе, и даже огни станций метро казались мне луной, мелькающей сквозь зимние ветви деревьев и рваные обесснеженные тучи.
"Душа была полна" – но не каким-то смутным чувством, не только им. Я выходила замуж за американца, и Стив вылетит для заключения брака со мной, как только оформит визу. Он окончательно решил жениться на мне. Прощай, идиотская жизнь в идиотской стране! Прощайте, хамство, темень и грязь! Прощай, немытая и нечесаная, нищая и опасная!
Смутность чувств касалась Никитина.
Мы с ним женаты уже десять лет. Сначала, я, как дурочка, надеялась, что он станет известным и популярным писателем, но он оказался абсолютно не честолюбив и так и остался "широко известным в узких кругах". К тому же, он стал выпивать – а кто в России не стал выпивать? -- Это – конченная, вымирающая нация, и из нее надо драпать, драпать, драпать, но только не в Африку или Израиль или на край света, в Австралию, а в цивилизованные страны Европы или в США.
И теперь я уеду. Надо только сразу разводиться с Никитиным, как можно быстрей.
Он был на кухне: готовил ужин. Опять жареное мясо и опять слишком много масла на сковородке!
- Никитин, мы разводимся.
Дальше говорила почти исключительно я, он стоял в кухонных дверях, весь какой-то облезлый, как старая плюшевая игрушка, неказистый, в шаркающих шлепанцах, в давно нестиранной одежде, пропахшей кислятиной кухни и немолодого тела, на брюках – неизменные пузыри, опять недобритый.
Я смотрела на него – и последние капли уважения и жалости покидали меня. Впереди – солнечная Калифорния, огни большого города, а не жалкие "Огни большого города" и не потемки московских сугробов.
- Если бы ты знал, с каким наслаждением, с каким ликованием я изменяла тебе, как мне важно было, чтобы за моей спиной все шушукались: "Жена Никитина затащила к себе в койку очередного!" И только ты ничего не замечал! Трусил? Скажи честно: трусил? Не хотел знать правду? Или тебе я настолько наплевать?
- Да, нет, я просто любил тебя, вот и доверял. У меня все это в голове не укладывается.
- Я устала изменять тебе. И кроме того, ты спиваешься на глазах. Раньше ты пил гораздо меньше. Вот уж чего я не хотела бы, так это быть женой алкоголика.
Он стоял в дверях и как-будто чего-то еще ждал.
- Я бы хотела оформить наш развод как можно быстрей.
- Ну, разумеется, разумеется.
- Я все хлопоты беру на себя, если не возражаешь. Имущество…
- Барахло
- Имущество поделим очень легко – ты забираешь свои вещи, я оставляю свои. Книги можешь забирать все. Я думаю, ты за неделю сможешь снять себе жилье? Я надеюсь, ты помнишь, что это – моя квартира?
- Наверно, это наш последний серьезный разговор. Ты не будешь счастлива.
- Ты это серьезно?
Я смотрела не на него, а на его отражение в зеркале. И оттуда из зеркала, он опять повторил свою нелепую фразу.
Он угадал. Это был наш последний разговор. Мы виделись еще пару раз, мельком, для оформления дел. В угаре предстоящего отъезда и брака, продажи квартиры и всяких прочих, больших и мелких, дел, я забыла о Никитине и не вспоминала его. Накануне Рождества, точнее, их Кристмаса, мы со Стивом улетели в Лос Анджелес.
Наш дом в Студио-Сити имел прелестный вид на причудливые холмы, с океана на балкон тянуло свежестью, бугенвилии, алоэ и пахучая фрезия быстро сделали мою жизнь спокойной и безмятежной.
Стив был неизменно ласков со мной, даже когда я была неправа. По моей просьбе он застеклил зеркалами одну из стен спальни, мой маленький кабинетик для косметики и стену вдоль бассейна. Когда-то, в далекой молодости я слышала, что зеркала магическим образом продлевают жизнь и увеличивают удовольствия. Я всю жизнь мечтала об этом и вот теперь моя мечта воплотилась. Теперь я могла часами наслаждаться умножением себя, цветов, дома, воды и даже неба.
Это случилось, когда Стив уехал по своим делам в Хьюстон.
Было жарко. Я сидела в шезлонге в шаге от зеркальной стены. Солнечные блики на воде искрились множеством мимолетных звезд – и в бассейне, и в зеркале. Надо было немного поправить лак на пальцах ног, я нагнулась и почему-то, ну, совершенно непонятно, почему, совершенно некстати, вспомнила Никитина.
- Ты не будешь счастлива.
Это был его голос и его слова.
Тогда они мне показались нелепыми и совершенно неподходящими. Теперь я расслышала в его голосе обиду, какую-то оскорбленность – невесть на что.
Как и тогда, голос был из-за спины, я стала поворачиваться и вдруг увидела его, но не сзади, а справа, в зеркале, очень близко от себя, чтобы дотронуться, не надо было бы даже распрямлять руку.
Это был Никитин.
И от его отражения исходил тот самый невыносимо тошнотворный запах кухни и неухоженного тела, кислятина старых носков и подмышек.
Он повторил свою фразу, развернулся и стал медленно уходить вглубь зеркала. На расстоянии двери в комнату в моей московской квартире он исчез, осталась лишь вонь его присутствия.
Стиву я ничего не сказала, да больше это и не повторялось. До самой годовщины нашего брака.
Стив подарил мне рождественскую ночь на Гавайях – это очень шикарный и элегантный подарок. Я купила для этой ночи белье в одном из самых дорогих магазинчиков Беверли Хиллс.
Мы вылетели ранним утром, можно сказать, глухой ночью, и прилетели в Гонолулу уже после обеда. Стив снял шикарный номер в Мэриотте, с джакузи в окружении зеркал.
Пока Стив брился, я подтащила к бортику столик с шампанским, розами и ананасом, забралась в воду, напустив огромные волны ароматической пены, и откинулась на мраморной стенке в ожидании предстоящих блаженств.
- Ты не будешь счастлива.
Опять пахнуло этой противной русской вонью, уже ведь почти совсем забытой.
- Уйди, умоляю!
- Ты не будешь счастлива.
И он вновь развернулся, пошел и исчез через два метра шарканья.
Вошел Стив, упругий, гладкий, пахнущий прозрачным как стекло ароматом американского одеколона.
- Ты ничего не чувствуешь?
- Нет, а что?
- Мне почудился какой-то неприятный запах.
Стив чутко, как охотничья собака, внюхался.
- Нет, тебе показалось.
Это была нежнейшая тропическая ночь.
А утром мы улетели домой, чтобы успеть на вечеринку многочисленной семьи Стива.
Не прошло и месяца, как Никитин появился вновь со своей вонью и дурацкой фразой.
- А еще что-нибудь ты сказать можешь?
- Ты не будешь счастлива. Никогда.
И когда он опять развернулся, чтобы уйти, я запустила ему в спину флакон с какой-то косметикой. Зеркало в моем кабинетике треснуло пополам, изображение раздвоилось и теперь два Никитиных исчезли с глаз долой.
И в следующий раз они появились парой, два Никитиных. Вонь, конечно, тоже удвоилась, а говорили они двумя педерастическими тенорами. Это было так противно, что я в иступлении стала колотить по зеркалу всем, что попало.
На звон и грохот прибежал Стив:
- Что случилось, honey?
- Ничего, милый, зеркало разбилось. Нечаянно.
От волнения мои руки, собиравшие осколки, были все в крови. Стив чуть не упал в обморок, но тут же стал мне помогать. Он присел к полу как раз тогда, когда бесчисленные маленькие Никитины исчезли за невидимой дверью.
Они приходили и приходили, пищали своими буратинскими голосами свои дурацкие "Ты не будешь счастлива" и испарялись за поворотом. По моему настоянию в доме не осталось никаких зеркал. Это было неудобно, но не спасло: они нашли способ проникать ко мне через любые отражения – в воде (и в бассейне не стало воды), в никелированной посуде (не стало и ее), в зеркалах моей машины (и я бросила водить), в стеклах домов и витринах магазинов.
Я посетила пару докторов: они все оказались шарлатанами и прописывали мне антибиотики и транквилизаторы.
И тогда я все рассказала Стиву.
Мы сидели на постели в моей спальне.
- Он так и не узнал, что ты бросила его из-за меня?
- Ты думаешь, это имеет значение?
- Ты можешь найти его?
- Это легко, ведь он писатель. Но зачем?
- Он просто орудие твоей совести.
- Я ни в чем не виновата. Ни перед ним, ни перед тобой.
- Тебя никто и не винит, кроме твоей же совести. Это она бунтует против твоего обмана двух твоих мужей. Мне очень жаль, но я не могу жить с человеком, обуянным собственной совестью.
- Ты считаешь, я должна ехать в Москву или это можно решить по телефону?
По гримасе его лица я поняла, что придется ехать.
Я нашла Никитина в Домжуре. За полтора года он жутко постарел: передо мной сидел глубокий старик, на исходе жизни.
Я хотела сказать ему "Здравствуй", но получилось "здрасьте" как у девочки, которую застали с рукой в трусиках.
- Добрый вечер.
- Я хочу с тобой поговорить.
- О чем?
- О нашем последнем разговоре. Ты помнишь, что ты мне тогда сказал?
- Ты не будешь счастлива.
Это сказал не он, старик накануне своей смерти. В зеркале за его спиной стоял тот Никитин, полуторалетней выделки. Он стоял и как-будто чего-то ждал.
- Конечно, помню.
- Почему ты это сказал?
- Я был в отчаянии, ты даже представить себе не можешь, в каком я был отчаянии. И как я хотел крикнуть тебе "не уходи!", но я сказал другое, потому что ты все равно ведь ушла бы. Ведь так?
- Так.
- И я много раз, когда ты ушла и исчезла, кричал в свою огромную пустоту "не уходи!" и мне даже казалось, что ты слышишь меня, но только эхо сильно искажает мои слова и ты слышишь совсем другое.
- Я слышу совсем другое.
Отражение Никитина никуда не уходило и внимательно прислушивалось к нашему разговору.
- Что же мне теперь делать?
- Ничего. Не знаю. Это мои проблемы, не твои. Я тебе не говорю мою просьбу – это только мое и мне, в мою заполночь. И, пожалуйста, не рассказывай мне ничего о себе, мне будет больно.
Я вернулась к Стиву через три года, после того, как похоронила своего мужа.