Развозил я недавно пиццу на один завод. Огромный такой, типа нашего секретного п\я, только этот ананасы консервирует. Вот, спрашивается, зачем этот завод разместили у нас, в Марине?: ананасы везут аж с Гавайев, готовую продукцию по всей стране растаскивают (да вы и сами знаете эту фирму, когда консервированные ананасы покупаете), окрест завода – пустоши да артишоковые поля, коровы с койотами бродят. С точки зрения теории размещения – бредовое решение, а ведь не прогорают.
Здоровенный завод, а как подъехать – не сразу сообразишь. Выходной – ни машин, ни людей. На проходной – будка с охранником. На территорию не пускают. Стою, жду клиента. Сунулся в будку – охранник акварель рисует, пейзаж какой-то. Рядом – готовая работа: девушка со стаканом вина. Я похвалил и не только из вежливости – действительно, классная работа. Он стал листать мне свой альбом. Неожиданно мелькнуло что-то знакомое.
- Так это Москва!
Нарисовано то, что обычно снится – вроде бы все знакомо, но перепутано местами и как бы все вместе, разом. Топографически неточно, а по духу – оно самое. Он дальше листает – барская усадьба, по краям – рванина деревенских изб, разухабистая дорога, снег и грязь. От акварели пахнуло весенним отечеством, распаренными на мартовском ласковом солнцепеке конскими говнами.
- А это – рядом с Москвой!
- Yes, yes, Подмосковье.
Без всякого акцента.
Клиенту моему, видать, до проходной километр пилить, все нет и нет его. Мы разговорились. Охранник оказался Алешей из Питера, обычный тридцатилетний интеллигентный Шурик.
- Прилично платят?
- Восемь с полтиной в час. За неквалифицированную работу без образования больше и не платят. А у меня его нет,
И он почесал о притолоку место, где у всех нормальных людей находится образование, между лопатками.
Я прикинул его доходы: тысяча в месяц, совсем негусто.
- Хватает?
- У меня жилье, считай, бесплатное, казенное, а на все остальное, сам знаешь, две-три сотни в месяц, больше не надо. Я за деньгами не гонюсь.
- А чего ты кончал?
- Академию художеств. Разве это образование? Я ж даже печатать на компьютере не умею.
- Продавать свои рисунки не пробовал?
- Нет. Зачем? Я для себя пишу, для души, для Бога.
- Давно здесь?
- Да уже полтора года. Из Германии перебрался. Скучно там. Особенно, если ночным сторожем работаешь. Все спят, ничего не происходит, а днем я сплю, но все равно ничего не происходит.
- Заходи ко мне, я тут рядом живу, сразу за помойкой.
- Спасибо, но я скоро уезжаю отсюда.
- Куда?
- В Японию.
- И ж, ты! А язык?
- У меня японский нормальный. Не хуже английского или немецкого.
- И кем?
- Так ведь сторожа и истопники везде и всегда нужны. Устроюсь кем-нибудь. Я в России в основном истопником работал, немного лифтером, немного в вохре.
Подошел мой клиент, мы быстренько обменялись: я ему – паршивую пиццу, он мне – еще более паршивые баксы, без всяких чаевых.
- Хоть позвони!
И мы расстались с Алешей. Повидимому, навсегда.
Где-то по Торонто мотается с остывающей в канадских синих сумерках пиццей мой друг и ученик Володя, неплохой математик и совсем неплохой финансовый аналитик; по Оттаве носится курьером мой хороший земляк и ровесник Саш;, в Бостоне ищет работу по развозке хоть чего-нибудь философ и журналист-политолог Валера; в Техасе фурычит официанткой Полина, судя по высказываниям, отнюдь не из кулинарного техникума; на самом юге Калифорнии, считай, почти в Мексике, работает русской женой Ина, высококачественный полиграфист, а на другом конце диагонали, Нью-Джерси, Татьяна, историк, работает женой русского композитора и дирижера, гробящегося себя то грузчиком, то компьютерщиком. Разбросано и понабросано таких по белу свету – мелким бисером.
Одной шестой глубоко насрать, что ее покинули немного еще молодые и талантливые, другой шестой (или двенадцатой? – какая разница?) столь же глубоко насрать, что они приехали в нее, новую для них одну шестую и телепаются на задворках занятости.
А сами эти люди только со стороны и объективно кажутся несчастливыми или неудачниками. С их же точки зрения, они – совершенно при деле что тут, что там и чувствуют себя вполне благополучно, отдавая каждый всего себя самому себе.
Это – особая самоорганизация личности. В ее структуре всегда присутствует двойственность: с одной стороны, – персональная ответственность за полученный от Бога талант, с другой – радость, удовольствие, беспечность размытости и распластанности всего себя по культуре и человечеству, почти полная растворенность и неразличимость себя в общем потоке.
Я не знаю, как это так устроено внутри и как так получается, не могу не то, что за всех – за себя ответить на этот вопрос, несмотря на многочисленные вскрытия собственного нутра.
Я не понимаю и криком кричу это непонимание жующей мимо меня говядине, гуляющей по пустому простору.
Тут есть какой-то секрет.
Наверно, он в том, что мы живем ненастоящей, несобственной жизнью, а потоу готовы терпеть и терпим и выносим любые страдания, муки, лишения, говоря себе, это ничего, это пройдет, а потом настанет настоящая жизнь и мы, такие, как мы есть, начнем новую, подлинную жизнь. Но, живя в черновике собственной жизни, мы видим чужое страдание гораздо отчетливей своего, мы переживаем это, сострадаем с невыразимой душевной мукой, ярче и полней собственного. И это яркое сострадание и есть искренний источник творчества как крика понимания чужого, несвоего.
Но, для того, чтобы научиться и уметь сострадать, необходимо отказаться от благополучия и защищенности, надо стать уязвимым и доступным для преследований судьбы и властей.
И я вспоминаю всех Алеш своей жизни.
Живут они не то, чтобы плохо или трудно или бедно, а неважно (потому что это для них неважно!, а важно жить не припеваючи, важно не зажираться, важно не быть важным и увесистым). Они с легким и искренним недоумением смотрят на любую постоянную службу или заботу, могущую помешать им в их размышлениях и художествах, в выполнении их предназначения. Собственно, только они и знают, задумываются, догадываются, понимают свое предназначение. Служба от и до убивает в человеке саму идею его предназначения. От звонка до звонка – это какое-то поприще уже получается.
Я знал одного писателя более чем средней руки: сердобольный поклонник низкооплачиваемого таланта предложил ему непыльную работенку на домашнем компьютере, всего по два-три часа в день. Через пару горестных недель литератор отказался от работы: она мешала ему сосредоточиться на никому не нужных мыслях и словах.
По ним плачут университеты, театры и виселицы. Они загибаются на римских помойках, уныло сидят в тюрьмах Коломбо и Стокгольма за долги или в ожидании депортации, с ними что-то происходит и случается, в отличие от нормальных людей, у которых, кроме коронок и абортов, ничего не бывает. Их жизнь драматически сюжетна, а потому ее так интересно проживать, пропивать или просто читать. Они пишут оперы о затонувшей атомной подлодке, где язык гарнизонно-строевой службы переходит в мат и молитвы. Раздаривая или продавая за сотни баксов свои картины, они совсем чуть-чуть, всего несколько лет, не доживают до цен в десятки тысяч. Один их них, например, скрываясь под псевдонимом Андрей Платонов, был многолетним сотрудником Литинститута на Тверском бульваре, дворником, о чем красноречиво молчит мемориальная доска. Они неустанно корпят свое по подвалам и клетушкам, давно утеряв вкус к честолюбию и тщеславию, воистину трудясь во славу Божию.
Совершенно неважно, что у них в личной жизни – от метлы взбесившейся Маргариты по окнам Летунского до полного никак. И даже это никак в их жизни проходит интересно.
Они умирают чаще всего безвестными, как Саша Башлачев, и остаются таковыми навсегда, но не прекращают когда-то начатого разговора с Богом.
Слегка презрительное отношение к общественно полезному труду сменяется у них убежденной ненавистью к любой государственной службе. Откуда это берется, можно пояснить на собственном примере и опыте.
Когда мне было лет 8-9, то есть еще до смерти Сталина и казнии Берии, меж нас, мальчишек, не очень-то понимавших еще как и что куда вставляется для деторождения, ходила жуткая история (возможно, какая-то реальная подоплека за ней была) о том, что для вождей специально откармливают и учат говорить разные слова маленьких девочек – по 5-7 лет, что потом этих девочек, когда вожди получают от них удовольствие, убивают и уничтожают.
Мое воображение рисовало эту картину во всей своей кровавой ясности: почему-то все время думалось, что осознание, предвкушение последующего истребления этих откормленных девочек придавало вождям особое удовольствие в их изнасилованиях. Им важно было слышать шепот признания в любви и ахи восторга от тех, кто сразу после этого будет разорван, разодран, уничтожен и выброшен из их памяти и памяти всех людей, кто никогда не узнает, чем так хороша жизнь.
И тогда я твердо и навсегда сказал себе: никогда не давай себя откармливать и не заучивай слов признания в любви, если не хочешь быть оскверненным и растерзанным, если не желаешь быть жертвой государства и его вождей, жертвой любой власти. Живи неважно, но сам по себе.
Повидимому, есть группа людей, имеющих сходный или близкий опыт с детства, опыт, навсегда отрезвляющий и отрезающий человека от государственных интересов. Один из них однажды признался мне, что испытал сродни моему, когда ему в самом нежном возрасте мама прочитала "Тараканище" – он навсегда ужаснулся любой власти, ведь даже "звери увидали, в обморок упали".
Во всяком случае, позиция Алеши, былинкой мотаемого по миру, мне близка, хотя самому, кажется, никогда не хватало и не хватит его усталой и пыльной иронии.
Все эти люди – маненько пригорюнившиеся и скептичные, чем и отличаются. Откуда это в них? -- От Бога, как нечаянно проговорился на суде Иосиф Бродский. А еще заметно много среди них русских: русских евреев, русских татар, русских русских, русских армян, русских афро-американцев и афро-африканцев, русских русофобов и русофилов. Дело не столько в том, что у них богатый опыт страданий и невзгод – в них развито сострадание. Если они что и понимают в этой жизни, то уж, конечно, не нечто технологическое или коммерческое, а чужое страдание как свое собственное. В этом кроется секрет их искусства жить плохо и искусства их мастерства.
В России за всю ее безалаберную историю людям всегда так тягостно и горестно жилось, так непривычно и неприкаянно без страданий и состраданий, что без драм им просто скучно и они начинют сами кроить трагедии собственных жизней.
Ходит упорная легенда, что, когда Билл Гейтс проводил свой медовый месяц у нас в Пейббл Бич, он так ни разу и не дал чаевые, даже тому, кто каждое утро приносил ему в номер свежие газеты. В виртуальной голове влюбленного миллиардера как-то не вмещалась мысль, что кому-то может понадобиться доллар, простой бумажный доллар с самым заурядным и примитивным Джоржем Вашингтоном на обложке. Мне кажется, что любой новый русский в этой ситуации либо оскорбит и унизит бедолагу, либо отвалит ему сказочно, либо, что скорее всего, сделает и то и другое, хотя бы для понту. И чтоб было не так скучно. В этом вся разница между бессмысленной драмой России и рациональной. Но бессюжетной скукой Америки.
Гигант ананасопереработки размещен, конечно, безобразно далеко от нашей пиццерии, но в конце концов мой раздолбанный "Меркури-Терсер" уткнулся в утлый причал, поставив точку на простой и светлой мысли:
Если на Земле может жить "золотой миллиард" счастливых и благополучных, то я очень надеюсь, что она вмещает хотя бы сотню миллионов этих, Божьих людей.
Марина, 12 июня 2000 года