Предлагаемое размышление строится на принятой в методологической практике схеме времени:
Слева – прошлое, справа – будущее, в центре – настоящее. Все просто.
Последним в ряду времен появилось будущее и в силу своей молодости оно полно пока для нас неопределенностей и неясностей. Определенным является лишь ожидание будущего, все остальное инфинитивно, более того, подозрительно похоже на прошлое.
Впрочем, в будущем есть одна несомненная определенность – это наша смерть, наша личная и смерть, гибель всего рода человеческого, рано или поздно. Именно благодаря этой определенности мы приписываем мертвым знание будущего, ведь это их время. Попытки же смертных проникнуть в будущее пока весьма робки, даже самые пытливые – Жюль Верн, Отто Шпенглер, Артур Кларк – смогли проникнуть на сотню-другую столетий, не далее. Откровения же Нострадамуса настолько неопределенны, что в них можно прочитать все и любое, что и читается.
Если у нас еще есть время для развития, проспективное мышление продвинется дальше и мы сможем действовать в будущем с будущим также уверено, как с прошлым, хотя бы. А это означает усложнение грамматики будущего времени. Сегодня же будущее примитивно и неинтересно, особенно потому, что сильно смахивает на прошлое, и не только грамматически, но и онтологически: разве не самые счастливые мифы своей истории мы полагаем за картины светлого будущего?
Прошлое также появилось не сразу, хотя и раньше будущего. Прошлое – это единственное, что возвращается, непрерывно возвращается, к чему взывает нас наша совесть и о чем напоминает память. Пловторяемость прошлого – не только в наших ментальных возможностях порождать версии прошлого, ревизовать и корректировать, интерпретировать и понимать это время множество раз. Прошлое возвращается к нам в настоящем и будущем времени, оно все время всплывает и возникает – в опыте, угрызениях, привычках, нравах, обычаях. Прошлое все время с нами – мы живем в реализациях прошлого будущего. Порой оно сильней настоящего: захватив и оккупировав чужие территории, СССР за полвека так и не смог усвоить прошлую жизнь чужих народов и культур, так и остаются чужеродными Восточная Пруссия и Южная Карелия, Южный Сахалин и Южные Курилы. Советские проекты организации жизни властно не пускают нас в цивилизованное рыночное общество: не вырастает из деревенской лимиты буржуа, да еще в тесном клоповнике хрущобок.
Прошлое является субстратом нормативной базы настоящей жизни: формируя законы, нормы, правила, мы не можем не опираться на прошлое. Сюда же относятся и ошибки прошлого, воспринимаемые нами как негативные нормы (как не надо делать или чего не должно быть).
Прошлое для нас обладает линейностью – мы различаем простое прошлое и его предпрошедшее, plusquamperfect немецого языка и past perfect английского.
А теперь вглядимся в схему внимательней: в ней присутствует два настоящих времени.
Первое – верхний раструб, действительное настоящее, текущее настоящее, временные границы которого более чем неопределенны: сейчас, теперь, ныне – это может протекать за минуту или миллион лет, в зависимости от масштаба размышления. Тут невозможен совершенный вид действий и глаголов (в русском языке), тут возможно лишь простое настоящее (simple presence в английском). Действительное настоящее – настоящее ситуативного действия и его рефлексии (то ли я делаю? так ли я делаю? что же я делаю?).
Прямой противоположностью действительному настоящему является реальное настоящее, мгновенное, сиюминутное настоящее, фиксируемое вертикалью. В этом настоящем существует в английском языке presence continius. Про настоящее приходится говорить как про электрон или любую другую элементарную частицу, в настоящем – тот же принцип неопределенности: невозможно одновременно определить скорость движения и местоположение частицы, невозможно одновременно задать временные границы настоящего и законченность действия в этих границах.
И это составляет драму всего искусства, всех его видов: попытки прорваться – в реальность или из реальности. Творчество со всеми своими муками – безуспешные и бесконечные попытки таких прорывов. Порой мы подходим к этому прорыву очень близко – в картинах импрессионистов, ловивших текущее и переливающееся настоящее в тенета совершенства, в прозе и особенно драматургии Чехова, в музыке Прокофьева (речь идет о его "Войне и мире" – опере, написанной на текучей прозе огромного романа), в прощальном монологе старца Зосимы в "Братьях Карамазовых" Ф. Достоевского, где мгновение мысли растекается на многостраничный абзац.
Мучительные попытки преодоления мимолетности реального настоящего или придания совершенства действительности переживались Гете как высшее, недоступное простому смертному состояние. Заклинание "Остановись, мгновенье, ты прекрасно!" низвергает Фауста на вечную муку в геене.
Реальность, в отличие от действительности – единственна и уникальна, она едина для всех и для всех равнозначна, действительность же полна разных ситуаций, действий, пониманий, позиций. Прорваться из этого хаоса действительности к реальности означает для художника прорваться ко всем людям, сказать им нечто общепонятное: "быть или не быть", "Сикстинскую Мадонну", "Лунную сонату". Попасть в реальность – слиться со всем человечеством, со всеми временами и народами, достичь почти Божественноо бессмертия, бессмертия понимания тебя навсегда и всеми. Восхитительная (=уносящая на небо) и невозможная, неисполнимая задача!
И есть лишь одна возможность одновременного пребывания в реальности и действительности настоящего – размышление, философствование, мудрствование. Мудрость – вот и все, чем мы можем совместить в своем настоящем мгновенность реальности и текучесть действительности. Недаром Платон полагал мудрость за счастье и призывал отказаться от поэзии и вообще творчества во имя философии. Мудростью заполнено существование Будды и Христа, мудростью заполнен бесконечный миг общения Магомета с Аллахом.
И здесь я примолкаю, потому что все сказано…