Эта статья имеет теоретико-типологический характер и представляет собой попытку проблемного самоопределения автора и его страны в культурном пространстве, поскольку все беды и трудности России проистекают вовсе не из-за неудачного выбора властителей или пути, а в силу глубоко укореневшейся неопределенности в культурном и духовном пространстве. Кто мы? -- мы и сами до сих пор не знаем…
К тем нескольким тысячам этнически обусловленных культур, о которых известно, вполне приложимо около 50 тысяч имеющихся определений культуры. В этом типологическом многобразии нами выбран всего один признак культуры, выражающийся в лингвистическом соотношении яйности и мыйности.
Европейские культуры, например, обладают довольно широкой палитрой яйности:
Я обыденное, которое, согласно А. Шюцу ("Философия повседневности") никогда не следует забывать;
Я трансцедентальное, вознесенное И. Кантом в нравственном императиве до Божественной позиции, к этому типу я относится и наша совесть;
Я внутриутробное, или подсознательное, либидо, супер-эго, внутренний голос, то я, что, согласно З. Фрейду, диктует нам наше поведение;
Я фатальное, действующее в нас и нами с неумолимостью рока и вопреки нашей воле, желаниям и действиям;
Я образное, несомое нами и подставляющее нам себя в коммуникациях и индивидуальных размышлениях. Тут следует выделить рефлексивно-ироничное я, позволяющее оставаться нам в рамках здравосмыслия и самокритики, и рефлексивно-возвышенное я как мечта о самом себе, идеальное представление о себе, проект себя в будущем, когда никаких других я больше не будет, то, чем мы бы хотели остаться в памяти людей.
Таким образом, европейская культура дает нам не менее шести (возможно, и больше) типов я.
В контраст с этим, многие т.н. примитивные, языческие культуры пестрят мыйностью. У пенангов, например, имеется шесть слов, означающих "мы". Теоретически возможно даже 12 значений мыйности, при этом, в отличие от европейской традиции, языческая вовсе не делает различий между одушевленностью и неодушевленностью. Для язычника одушевлена вся окружающая его среда: каждое дерево и каждая вещь таят в себе вместе с названием и имя, а, следовательно, и дух.
Языческий мир распадается на Верхний, Земной и Нижний – наша видимая жизнь протекает в среднем, довольно тощем слое, но главные события, определяющие эту жизнь, разворачиваются в борьбе неба и подземелья, Добра и зла.
Другим типологическим основанием язычской мыйности являются ойкуменистические представления язычников, концентрически, матрешечно устроенные внутренний мир-мир семьи и рода—мир соседей—мир вторгающихся миров.
Языческий внутренний мир человека весьма лукав – он допускает множественность внутренних я и, стало быть, полифонию совести, позволяющую укрываться от нравственных укоров.
|
|
Верхний мир (небо) |
средний мир (земля) |
нижний мир (подземный) |
|
я во множественном числе |
полифония совести |
семья и хозяйство |
личная мифология |
|
мы одного рода |
пантеон личных богов |
природно-социальная среда |
род и корни |
|
мы разнородные |
пантеон всех богов |
съедобные и годные для других хозяйственных нужд соседи |
соседние рода и корни |
|
мы инородные |
пантеон пришельцев, инопланетян, миссионеров и других живых существ иных миров |
пришельцы, инопланетяне, миссионеры и другие живые существа иных миров |
Библия, Коран, Тора и т.п. |
Множественный характер яйности и мыйности еще не определяет, что чему является рамкой и ядром. Мы можем,следовательно, выделить четыре типа подобного рода соотношений:
|
|
множественность мыйностей при единственности яйности |
множественность яйностей при единственности мыйности |
|
яйность как рамка для ядра мыйности |
героическое общество |
протестантское общество |
|
мыйность как рамка ядра яйности |
стайное общество |
католическое общество |
Конечно, следует указать на теоретическую возможность единственности мыйности и яйности, а также множественность мыйностей и яйностей, но оба этих кластера априорно пусты. По крайней мере пока культур подобного рода еще нет.
А теперь стоит обратиться к собственному опыту:
"Я вывел корабль из порта, но мы сели на мель"
"Мы тут посоветовались, и я решил"
Эти и подобные им сентенции весьма частотны в употреблении, не говоря уже о "Мы, Николай П…" и постоянном употреблении "мы" бывшим президентом России по отношению к самому себе. Вечная путаница "я" и "мы" застряла в российско-русском национальном сознании, допускающем одновременно и соборность, и крайний индивидуализм до Богоуподобления (Державин, герои и антигерои Достоевского – Раскольников, Кириллов и др.). Нам в равной степени приятна и противна колхозность, коммунальность, общинность нашей жизни; жизнь на миру и жизнь в одиночестве в равной степени страшна нам. Мы одновременно сетуем и на давку и на свое одиночество в этой давке. Когда мы встречаем своих соплеменников в инородной среде (а мы их там различаем сразу, по походке, издалека), мы прежде всего испытываем отвращение, а вместе с ним – любопытство.
Разумеется, выбор между названными четырьмя типами общества нам придется сделать – и чем раньше, тем лучше: на национальном уровне (в исторической перспективе) и на индивидуальном (в биографической перспективе). Разумеется, я этого выбора еще не сделал…
Монтерей, 13 января 2000 года