Но его забрали только к концу войны, не дав доучиться в десятом классе. Он не погиб и благополучно вернулся с войны, но не домой, а на Камчатку, дослуживать свой срок уже в мирное время.

Там он доучился и получил диплом, а заодно увлекся физикой и одолел все, что ему оказалось доступным по данному предмету.

Свои мысли и соображения по некоторым прикладным областям теоретической физики он изложил в школьной тетрадки, которую отправил в Москву, куда следует.

Через несколько месяцев его неожиданно вызвали в столицу. КГБ осторожно навело справки по содержанию тетрадки, и Лаврентий Павлович лично распорядился судьбой молодого человека, одно предложение которого являлось ключевым в проблеме создания водородной бомбы, другое - магнитной ловушки, управляющей вяло текущими частицами и сулило выход на управляемую термоядерную реакцию, остальные оставались непонятными даже самым приближенным и приобщенным к ядерным вопросам.

По индивидуальной спецпрограмме молодой человек быстро одолел университетский курс мехмата МГУ, пестуемый отборными и лучшими академиками страны.

Появление на горизонте этого феномена повергло в шок и смертельное уныние отечественную физику. Среди физиков, нагулявших жир на ворованной у американцев атомной бомбе, пополз холодок возможных чисток, как это случилось с вейсманистами-морганистами и прочими генетиками в биологии, запахло еще одним агрономом, похлеще харьковского выскочки Трофима Лысенко.

Поэтому, как только умер Сталин и грохнули Берию, физическая элита укатала новичка. По иронии судьбы гноилищем ему был назначен все тот же Харьков.

И бедолага загремел под радостное улюлюкание несостоявшихся коллег.

Борьба за существование и с собственным бытовым пьянством, неустроенность и тяготы малоденежья, неусыпный двойной контроль, Лубянки и АН СССР, сделали свое дело: стало не до дальнейших мыслей и догадок - дотянуть бы до получки и не попасть бы опять на пятнадцать суток за мелкое хулиганство в нетрезвом виде.

Защитить кандидатскую ему разрешили, но попусть докторскую уже не могли - силенок мог набраться и опять воспрять.

И он не воспрял. Он втянулся в лямку советской рутины работы и жизни. Какие-то свои, против воли и желания приходящие мысли и догадки он тщательно прятал или уничтожал. Его вычеркнули отовсюду и постарались полностью вымарать имя изо всех списков.

Он все еще жив, тихий и забитый, несостоявшийся и непричастный. Благодарное человечество должно в ногах валяться у советской науки за содеянное: продержись он хотя бы пяток-десяток лет в секретной атомной элите и коммунистический режим получил бы неслыханной силы оружие, делающее победу в ядерной войне легкой и неизбежной, как и сам коммунизм.

А что какого-то Лаврентьева затоптали, так в России этих гениев - как грязи.